Девочка на шаре (сборник) - Вадим Иванович Фадин

оказался неестественно молчаливым. Он вообще никогда не лаял, а угрозу выражал рычанием, раскатистым, как у льва – не вальяжного господина с заставки фильмов Metro Goldwin Meyer, а зверя из зоологических страшилок. Видимо, он никого и ничего не боялся, и много позже мне сказали, что подобных (да ещё взятых из питомника) собак никак нельзя держать в квартирах, и я склонен был согласиться; поначалу же я думал так: «Вырастил Тагира, выращу и этого».

Другой проявившейся чертой Чабби оказалась его жадность – следствие, быть может, «детдомовского» несытого существования. Напрасно было думать, что с нею можно легко справиться, закормив щенка – не тут – то было. Посчитав, что если он разочек как следует переест, то потом больше не захочет лишнего, я однажды попробовал: едва он съел свою обычную порцию, я снова наполнил его миску – он одолел и её, и третью и не прочь был подчистить четвёртую. Как и у всех малышей (а ему было от роду всего два месяца), видно было, как по мере еды увеличивается его животик – так раздулся, что уже третью миску Чаб не мог есть стоя и сел; четвёртую он, пожалуй, ел бы лёжа, если бы опыт не прервали, всерьёз опасаясь за его жизнь.

Эта жадность осталась у него навсегда, и я считаю – спасла его, когда он заболел чумкой. Чаб совершенно не мог глотать и умер бы от голода, но я резал сырое мясо тончайшими ленточками или буквально разнимал на волокна, и отказаться от такого лакомства он был не в состоянии: хоть несколько граммов в час, но осиливал; он ел – и выкарабкался из болезни. И вот при своей ненасытности он никогда ничего не подбирал на улице. Зато доберман Тагир, с его аристократическими капризами, с его разборчивостью в домашней еде, оказался настоящим помоечни-ком: хватал всё, что валялось на земле, я не успевал уследить. Сравнивая этих двух собак, трудно найти тут хотя бы какую – нибудь логику.

Тагир признавал хозяином одного меня, хотя я никогда не кормил его (это делала моя мать), а только выгуливал, играл с ним, дрессировал. Мама, например, не смела его ни ругать, ни наказывать, оставляя это мне, и он, набедокурив, к моему приходу скрывался под рояль в ожидании нотации. Для Чабби, как со временем стало ясно, хозяина не было вообще. Распределение обязанностей в семье осталось прежним, но пёс был благосклонен только к той, что его кормила, мне – подчинялся, хотя и не безоговорочно, моих же отца и сестру вовсе не жаловал и, например, на кухню, то есть – к еде, пропускал не всегда; коридорчик туда был узкий, собаке, чтобы перекрыть его от стены до стены, приходилось лежать там чуть наискосок – и упаси Бог было поднять ногу, чтобы перешагнуть через него. Сестра, в конце концов, именно таким образом и пострадала и в течение месяца, пока не зажила прокушенная нога, не выходила из дому. Однажды Чабби набросился и на отца – в передней, уж не помню, из – за чего. К счастью, это было зимой, отец только что при шёл с мороза и не успел снять дублёнку – она его и защитила.

С ротвейлером я прожил всего пару лет, а потом, когда переселился в отдельную квартиру, вышло так, что пёс остался – на старой: я зажил одиноко, работа же моя требовала частых и длительных разъездов по стране, что исключало даже мысль о том, чтобы держать в доме хотя бы какое – нибудь животное. Но и в редкие московские месяцы я не брал пса к себе, оттого что не мог бы его кормить: о сухой собачьей еде тогда не слыхали, а специально готовить было практически невозможно из – за отсутствия холодильника: чтобы купить эту вещь, нужно было простоять в очереди года три, а то и все пять; я записался, конечно… Сам я обходился утром яичницей, а вечером – купленной по дороге котлетой, для собаки же нужно было бы хранить где – нибудь в холоде и мясо, и похлёбку.

Итак, Чаб остался у моих родителей – и они с ним не справились… Ризеншнауцер Тибул появился, когда я уже был женат и переехал в квартиру попросторнее, где хватило места и для собаки. У нас составилось дружное семейство из четырёх душ: я с женой, сын Митя и Тибул – о двух последних мы говорили: наш старший и наш младшенький. Эта семья оказалась очень гостеприимной, и у нас время от времени гостили посторонние собаки – брошенные или потерявшиеся; Анна, моя жена, подбирала их и потом скоро пристраивала в хорошие руки. Тибул, хотя и бывал недоволен такими гостями, не обижал их, как вообще никогда не мог обидеть меньших; однако и фамильярностей от них не терпел. Даже своей родной полуторамесячной дочке, которую мы передерживали несколько дней, он позволил спать не ближе, чем в метре от себя.

К взаимоотношениям больших и маленьких я ещё вернусь, а пока всё же расскажу о характерном поведении одного из наших приёмышей, тибетского терьера. В доме не нашлось маленького ошейника (тибулов годился бы ему разве что на ремень вместе с портупеей), и мы не знали, как вывести пёсика погулять; в конце концов пришлось согласиться с тем, что, единожды потерявшись, он не решится далеко отойти от нового хозяина, и значит, можно рискнуть вывести его без поводка;

в крайнем случае мне помог бы Тибул. К моему удивлению, никакой помощи не потребовалось: малыш, сразу поняв, чьи в лесу шишки, слушался старшего беспрекословно. Эти две собаки бегали по двору, как самолёты – истребители в паре, ведущий и ведомый: один впереди, второй – чуть сзади и сбоку, строго на одном, неведомо как выбранном расстоянии, не изменяя его даже на виражах. По пути им попалась стайка из четырёх или пяти дворняг с чужой территории; Тибул обычно, едва увидев, загонял тех за забор – погнал и сейчас, но от него не отстал и терьерчик: оставаясь в боевом строю, с лаем помчался на стаю, в которой каждая из собак была по меньшей мере вдвое крупнее него. Добежав до границы владений, мои псы мгновенно успокоились, зато чужие подняли по другую сторону ограды запоздалый многоголосый лай: если развить военно – воздушное сравнение, там устроили разбор полётов.

Последней из тех, кого мы приютили, оказалась большая чёрная собака – ни разу до того не стриженная, так что нельзя было понять, кто это – ризеншнауцер или чёрный