Несколько минут после. Книга встреч - Евсей Львович Цейтлин

На протяжении двух лет я имел возможность наблюдать за всем комплексом работ, связанных с созданием документального портрета поэта Кристионаса Донелайтиса (1714–1780). Подлинная принадлежность одного из черепов К. Донелайтису, установленная Комиссией по изучению его наследия, в настоящее время не вызывает сомнений.

Оценивая воспроизведенные портреты по черепам из могил № 1 и № 2 в костеле Тольминкемис, должен сказать, что они сделаны В. Урбанавичюсом на очень высоком научном уровне. Они обладают специфическим комплексом яркой индивидуальности. Портретность их очевидна (…)

М. М. Герасимов,

заслуженный деятель науки РСФСР, д-р исторических наук».

…И все-таки он говорил мне (частично уже цитировал эти слова): «Конечно, наш метод имеет невольные пробелы. Я не о точности воссоздания черт лица, тут нет сомнений. Но нельзя передать глаза, морщины, а ведь они тоже – “портрет человека”, след его переживаний, тревог. Пока человек молод, почти невозможно угадать его сущность по лицу, с годами же эта главная суть проступает все резче».

Конечно, Урбанавичюс много думал о внутреннем мире поэта. Создавая портрет, он ездил, например, к известному лютеранскому пастору – расспрашивал об одежде церковных лиц два века назад, о прическе, быте, погребальном обряде. Но еще больше ему дало другое – Урбанавичюс читал и перечитывал письма, записки, басни, поэму Донелайтиса. Он понял святую для поэта мысль: ниточка памяти никогда не должна обрываться; она связывает разные поколения людей, разбросанные во времени. «Что такое память?» – спросил я Витаутаса. А он стал рассказывать о том, как Донелайтис помог ему открыть в себе лучшее. С тех пор Урбанавичюс сделал несколько сот документальных портретов. «Я ищу лица», – говорил когда-то его учитель Герасимов. Урбанавичюс, словно выполняя завещание поэта, прежде всего искал в эти годы лица своих предков. Какие были они, люди минувших веков? Урбанавичюса заинтересовал период с XIV по XVII век – от образования литовского государства до принятия литовцами христианства, когда они перестали хоронить по языческому обряду. Нет, не растаяла, не исчезла история его родины. Добрую половину жизни он провел на раскопках. Я видел немало этих портретов – мужские, женские, детские лица. Все вместе их можно назвать «Возвращенное время».

* * *

Думая об Урбанавичюсе, естественно вспомнил судьбу Николая Федоровича Федорова. В конце прошлого и в начале нашего века его идеями увлекались многие – в том числе Толстой. Федоров был подвижником – он работал библиотекарем, свою скромную зарплату раздавал студентам и молодым ученым, не замечая, что сам живет в нищете. В своей книге «Философия общего дела» он выдвинул на первый взгляд фантастическую программу – овладеть тайной жизни, победить смерть, в конце концов воскресить всех людей, когда-либо живших на земле. Где расселить человечество? Федоров предлагал осваивать другие планеты – межпланетные путешествия казались ему сами собой разумеющимися. Над ним смеялись. А Федоров был духовным наставником молодого Циолковского. (Между прочим, идея воскрешения человества – одна из главных в иудаизме; она давно разработана в Каббале. – Е.Ц. Прим. 2011 г.)

* * *

Но какое все это имеет отношение к Скирснямуне? – спросит читатель. Прямое. Человек, который легко погружается в реку времени и переплывает века, должен уметь оглядываться и в собственное прошлое. Хотя иногда это гораздо труднее.

– Не могу простить себе, что так долго не возвращался в Скирснямуне, – говорит Урбанавичюс.

Мы идем по улице его родного села. Улица то поднимается, то вновь падает. Много новых домов – часто каменных, с гаражами. Но все та же деревянная школа, в которой он когда-то учился. И то же старое кладбище: увы, там уже некоторые его друзья, их родители.

Все эти годы Витаутас старался хоть чуть-чуть, но «раздвинуть» память своего народа. А народ – это ведь и мы сами. Он все чаще заглядывал и в свою душу, вспоминал многое: вечера и ранние зори на берегу Немана, сенокос, звуки кларнета, на котором отец играл в деревенском оркестре; неизменный в их доме запах стружки – отец был плотником. Так случилось, что родители потом уехали в северную Литву. После смерти отца мать перебралась к Витаутасу, в его вильнюсскую квартиру. Но однажды сын заметил: мать затосковала. Он очень быстро понял причину этой тоски и в своей душе нашел то же чувство. Он решил вернуться в Скирснямуне; купил обгоревший сруб, который стоял как раз напротив дома, где родился; затем взял отпуск и стал строить дом для матери, а для себя мастерскую.

Мы идем по селу, а потом все-таки возвращаемся к кладбищу. Знаю: у некоторых читателей само это слово вызывает протест. Есть люди, старающиеся не вспоминать о смерти, – они находят в том оптимизм. А я рядом со старым кладбищем думал не о смерти – о жизни. О вечном благородстве памяти.

Листок из блокнота

Поэт-музыкант. Так Чайковский назвал Афанасия Фета. Он имел в виду редкую способность музыки, а также подлинной поэзии передавать трудноуловимые движения человеческой души. Поэзия и музыка – родственны: в древности не обходились друг без друга; теперь, внешне отдалившись, многим все-таки связаны. В том числе тем, что обе стремятся выразить сокровенную сущность бытия.

Бесспорно, и Донелайтис был поэтом-музыкантом. Во «Временах года» он пытается понять тайны жизни, ее закономерности, которые не сразу разглядишь в монотонной череде дней.

Каждый из этих дней пронизан у Донелайтиса какой-нибудь мелодией – радости, уныния, борьбы. Так возникает своеобразный, переменчивый ритм поэмы. Ну, конечно, это ритм самой жизни! Ведь жизнь – вечная череда: за горем приходит радость…

«Только родимся на свет, как в гости – одна за другою – Жалуют беды к нам, и от люльки и до могилы Ни на минуту от них избавления нам не дождаться. Чем тут поможешь? Покуда на белом свете живется, Все мы должны терпеть, подчиняться воле господней. Да и не все же страдать! Деньки выпадают иные: Вдосталь нагоревавшись, мы радость вдруг обретаем. Видите – злая зима от нас отступила в смятенье, Стали светлей вечера, и ночи укоротились. Солнце в полдень все выше и, в небе стоя подолгу, Землю теплом размягчает и травам велит подыматься. Скоро, глядишь, и цветы на лугах взойдут, запестреют. Рвать мы их будем, и нюхать, и славить весну повсеместно».

…Ну, конечно, поэт хочет, чтобы радость всегда оставалась с людьми. Ведь это самое естественное состояние всего живого, всех собратьев человека во Вселенной.

Нет, Донелайтис не зовет к бодрячеству, он не раз скажет о том, что мучает его бурасов. Не раз повторит: людям не избежать ни отчаяния, ни болезней, ни смерти.