Несколько минут после. Книга встреч - Евсей Львович Цейтлин

Может быть, главная мудрость жизни, уверен он, в том, чтобы понять меру всему на свете. А познав эту меру, нужно твердо следовать ей. Например, в еде: «До пресыщения, значит, не каждый день наедайся, Будто на свадьбе какой, пирушке или крестинах. Помни, не каждый день веселить свой желудок ты должен (…)»

Радость, по Донелайтису, не означает вечного безделья. Радость уже в самом преодолении невзгод. А часто радость беспричинна: она дарована человеку Всевышним.

…Помню, как переписывал в тетрадь названия его музыкальных произведений. Так иногда переписывают поэтические строки: «Надежда», «Счастье и несчастье, или Хлопоты», «Дружба Давида и Ионафана», «Хозяйничание первых людей»… В названиях слышал отголоски тех простых мелодий, которые сочинил Донелайтис. Отголоски. Ведь ни сами мелодии, ни стихи на немецком языке, которые были положены автором на музыку, до нас не дошли.

К счастью, та музыка не пропала совсем. Она звучит во «Временах года».

И все-таки: горят ли рукописи?

Сколько раз его рукописи могли погибнуть. Не погибли. Его голос то и дело забивал ветер времени. А мы расслышали.

«Рукописи не горят», – написал Михаил Булгаков. Сейчас эти слова цитируют часто. Так часто, что их хочется тут же опровергнуть, напомнить: все проходит, точнее – все уходит в песок времени. А время не щадит никого.

Но все же Булгаков был прав: рукописи не горят. Только это судьба немногих писателей, немногих книг. Тех, где поэтически «спрессован» опыт жизни – может быть, прежде всего опыт жизни народа. Само время отыскивает эти произведения, а потом оберегает их.

Так случилось и с Донелайтисом.

Случилось вопреки тому, что автор не заботился о будущем собственной поэмы. В своих записках преемнику он рассказал про тяжбу с поместьем, охарактеризовал общинные земли, но даже не вспомнил о своих гекзаметрах.

Кстати, и люди, которые жили рядом с ним, не придавали значения рукописи книги, позже, уже редактором, названной «Времена года».

Когда 18 февраля 1780 года не стало тольминкемисского пастора, все тот же Карл Вильгельм Шульц записал в приходской книге:

«Он был отличным механиком, сделавшим три красивых клавесина, фортепиано, микроскоп и много всяких других вещей. И вместе с тем – добросовестным человеком, преданным другом».

Спустя ровно двести лет, процитировав эту запись, литовский литературовед В. Кузмицкас остановится в недоумении:

«…Первый биограф поэта перечислил давно сработанные Донелайтисом клавесины, которые в день его смерти, возможно, уже валялись с порванными струнами где-нибудь в закоулке двора или на чердаке, назвал барометры, которые уже не реагировали на перемены погоды, однако совершенно не упомянул о рукописном наследии покойного. Почему так случилось? Неужели ближайший помощник Донелайтиса ничего не знал о его замечательных произведениях?»

Кузмицкасу это напомнило судьбу творчества Честерфилда. Тот был известен современникам в основном как государственный деятель и лишь после смерти прославился своими «Письмами к сыну».

Подобных историй можно припомнить немало. Но я бы еще обязательно назвал имя Уильяма Блейка. Его поэзия, точно выразившая время, тоже оказалась как бы преждевременной. Вот уж поистине общая судьба с Донелайтисом. «…Художник уходит в полной безвестности, – пишет о Блейке литературовед А. Зверев, – и еще долго время лишь заметает о нем всякую память». А потом, после, «слава накатывает такими могучими волнами, что потомкам кажется непостижимой выпавшая гению горькая, жестокая судьба».

Точно о Донелайтисе это и сказано.

И того, и другого откроют через двадцать лет после смерти.

На рисунки и стихи Блейка наткнется в Британском музее молодой художник Россетти.

Молодой исследователь литовской словесности Людвикас Реза случайно прослышит: у одного из провинциальных прусских пасторов И. Г. Иордана есть стихи какого-то умершего автора.

Вообще все то, что произойдет дальше с рукописями Донелайтиса, можно назвать цепью счастливых совпадений.

Как на редкость вовремя пересеклись пути поэта и Иоганна Готфрида Иордана! Тот был сыном друга Донелайтиса, тоже пастора. По-видимому, молодой Иордан с детства знал сочинения тольминкемисского настоятеля, тогда же полюбил их. Он приедет потом к жене Донелайтиса Анне Регине и попросит рукописи умершего мужа. В отличие от многих своих сограждан, Иордан будет верить в мудрость времени и в необходимость поэзии.

А разве не было удачей то, что как раз в ту пору начал свою научную деятельность Людвикас Реза? Он еще не профессор в Кенигсберге. Он еще скромный капеллан. Но уже собирает лучшие образцы народного творчества. Как бы готовится к тому, что ему предстоит совершить. Реза вполне оценил две главы поэмы, присланные Иорданом. Но пока, считает он, есть более спешные занятия. А потом начнутся наполеоновские войны. Тут уж не до публикаций забытого поэта. И снова рукопись Донелайтиса терпеливо ждет своего часа.

Наконец Наполеон разгромлен. Каждый возвращается к своим мирным делам. Реза перечитывает «Радости весны» и «Летние труды». Ну, конечно, поэму нужно напечатать. И – быстрее. И вот уже летит его новое письмо к Иордану: нельзя ли прислать другие части произведения? Увы, Иордан вынужден огорчить ученого: «Блага осени» и «Зимние заботы» исчезли во время войны.

Читатель догадается: здесь опять приходит на помощь случай. Оказалось, текст поэмы есть у пастора Иоганна Фридриха Гольфельда. Нет, он никогда не был знаком с Донелайтисом. Он переехал в эти места спустя четырнадцать лет после смерти поэта. Но много слышал о нем и даже переписал некоторые сочинения.

Вереница счастливых случайностей? Но в совпадениях, связанных с временем, легко угадывается закономерность. Отныне время будет работать на Донелайтиса.

И каждому воздаст по заслугам.

Нет, история не забудет того, что сделал Л. Реза. Он отредактировал поэму, перевел ее на немецкий язык, а затем выпустил на собственные средства в Кенигсберге.

Творчество Донелайтиса пришло к читателю сразу на двух языках. Реза написал и самую первую хронику «трудов и дней» автора. Все бесспорнее он понимал, какого масштаба книга лежит перед ним. В предисловии к первому изданию «Времен года» Реза скажет слова, не опровергнутые, а подтвержденные двумя последующими веками:

«Наш поэт проявил такую грациозность, силу и образность выражений, что все это должно тронуть каждого знатока языка. И в этом отношении поэма становится классической… Словно могучий поток выливается течение ее языка – и ничто не в силах удержать его, и невольно он увлекает за собой читателя».

Напомню: «Времена года» были опубликованы, когда со дня смерти автора минуло уже тридцать восемь лет.

Потом будут иные переводы, иные редакции поэмы. К рукописям Донелайтиса и копиям Гольфельда обратятся другие ученые.

Известный лингвист девятнадцатого