Несколько минут после. Книга встреч - Евсей Львович Цейтлин

Я про то ничего не знаю; я русский и никогда не был вашим товарищем!» Но было поздно. Через два дня вместе с другими рекрутами его отправили в крепость Безель. Лишь чудом, с помощью немалой изобретательности и ловкости ему удастся бежать…

* * *

Конечно, у каждого из них свой путь. И своя борьба. Ломоносов будет воевать с засильем чужеземцев в Петербургской академии наук, Донелайтис – с амтманом королевского поместья Руйгисом, ущемлявшим интересы общины. Разные «сражения». Но при этом видишь близкие по своей сути человеческие характеры. И Ломоносова, и Донелайтиса отличают резкость, часто даже неистовость в утверждении правды.

Между прочим, обоих притягивают точные науки. Здесь так очевидны различные результаты их трудов. Известны открытия, гениальные прозрения Ломоносова… Но ведь и Донелайтис, славившийся изготовлением оптических и иных приборов, тоже проводил опыты, эксперименты. Может, живи он в столице, имей в своем распоряжении лабораторию, и тут добился бы многого?

А вот в литературе у них – схожее предназначение.

Известные слова молодого Белинского:

«…C Ломоносова начинается наша литература; он был ее отцом и пестуном; он был ее Петром Великим. Нужно ли говорить, что это был человек великий и ознаменованный печатью гения? Все это истина несомненная. Нужно ли доказывать, что он дал направление, хотя и временное, нашему языку и нашей литературе? Это еще несомненнее».

Я уже приводил много высказываний о Донелайтисе. Слова Белинского поразительно перекликаются с ними. И дело не только в том, что речь идет о первопроходцах.

* * *

История определила им в чем-то близкие роли. Однако совсем не схожи финалы этих судеб. В конце жизни у них – разное ощущение сделанного.

Как легки были бы последние дни Донелайтиса, если бы он хотя бы догадывался о будущей судьбе своей поэмы, хотя бы верил в это. Но он тогда вообще не думал о себе как о литераторе.

А Ломоносов напишет на клочке бумаги: «Я не тужу о смерти». И добавит: «…пожил, потерпел и знаю, что обо мне дети отечества пожалеют».

Он умрет в апреле 1765 года. Донелайтису еще останутся пятнадцать лет жизни. И тут есть своя – вечная – загадка: Ломоносов всегда отличался железным здоровьем, автор «Времен года» часто хворал…

Иногда кажется: человеческие судьбы определяет случай, не понять, почему сплелись в один клубок разнообразные жизненные нити. Но вот Ломоносов и Донелайтис. Они шли как бы параллельно дорогами одного времени. Что ж, параллельные не пересекаются; но, зная, что пути этих двух людей были рядом, по-иному ощущаешь самое время.

Листки из блокнота

Читая книгу, не думаешь о том, что литературоведы называют «художественными средствами». Да и сами ученые обычно пишут о «языке и стиле» где-нибудь в конце своих статей. Но на язык «Времен года» обращаешь внимание сразу. Сначала приходится «перестраивать» восприятие – непросто читать гекзаметры, которые больше века не употребляются поэтами. Потом… именно слово Донелайтиса тебя и потрясает! Подлинное, не выхолощенное пуристами слово старой литовской деревни.

Когда я сказал об этом одной умной молодой женщине, литературному критику из Вильнюса, она кивнула головой, но добавила с горечью:

– К сожалению, в переводе все же трудно передать нюансы… Ведь Донелайтис так гениально «перепутал» язык художественной литературы и лексику просторечную – то, что называют вульгаризмами… Помню, еще в школе учительница читает нам «Времена года» и, восхищаясь, иногда умолкает – краснеет, не сразу решается выговорить ту или иную фразу…

Тут, однако, важно не забыть: Донелайтис-то говорил с людьми, о большинстве из которых, судя по его запискам, знал, что называется, подноготную. Так зачем же стесняться в выражениях, когда хочешь сказать о важном? – видимо, рассуждал он.

И всякий предмет, всякую вещь Донелайтис называет своим именем. Он ведь писал не для светского салона, где могут сморщить нос при чтении таких вот строк о труде бураса:

«Если побольше зерна дождаться хочет крестьянин, Должен он в кучах дерьма покопаться спервоначала. Знаешь, небось – для похлебки любой, какую ни сваришь, Соли одной маловато: выходит – нужна и заправка. Ведь, не заправив, и сам борща хлебать ты не станешь. Нечего, значит, смеяться, что роется бурас в навозе, – Он для земли истощенной приправу трудом добывает!»

Чуть дальше Донелайтис усмехается: «Холеным барским носам отвращенье, конечно, внушает труд наш». А сам он находит здесь поэзию. Это поэзия жизни природы и человека, где нет ничего низменного, ненужного: «Часто, соседи, из вещи ничтожной рождается чудо, – Этот смердящий навоз благодати великой исполнен!»

О себе с сожалением и присущей ему строгостью признавался: пишет по-литовски с ошибками, хотя говорит хорошо. Преемнику по приходу советовал: нужно как можно раньше начать учить детей литовскому языку!

Он не оставил после себя научных трудов, но, бесспорно, был исследователем народной речи. Изучал, собирал, хранил. Словарь «Времен года» огромен. Это тоже – национальное богатство Литвы.

«Один из создателей литовского литературного языка», «величайший реалист». Эти трафаретные фразы учебника точны, потому что он сам писал безыскусно и просто:

Ах, огороды наши в нарядах из зелени свежей, слава и гордость весны – цветочки ранние в поле…

Как предсказать эту жизнь?

За четыре дня до смерти, в больничной палате, один из больших мастеров перевода – Лев Гинзбург – диктовал на магнитофон слова, которые у него уже не было сил записать:

«Мне понадобились десятилетия, чтобы понять: перевод – это обмен жизнями. Ты целиком отдаешь свою жизнь автору, но взамен берешь его жизнь. В этом и состоит, наверное, тайна перевода».

Потом, посмертно, был опубликован роман-эссе Льва Гинзбурга; роман по-своему удивительный: мысли о переводе образуют там одну из главных сюжетных линий. «Я убежден, – пишет автор, – что каждый перевод не может не содержать в себе внутренней темы, которую привносит в свой труд переводчик, нет перевода без «сверхзадачи».

Какая же «сверхзадача» была у переводчиков Донелайтиса?

С начала девятнадцатого века его стихи зазвучали на разных языках. Не говорю о переводах на немецкий в Пруссии – «Временами года» заинтересовались в Латвии, Польше, Чехии, России… Переводы преследуют цель знакомства одного народа с другим. Но знакомство может легко оборваться: обменявшись рукопожатием, люди идут дальше, каждый своим путем. Однако к Донелайтису обращаются новые и новые поколения. Вот издания последних лет: Мюнхен и Лейпциг, Лос-Анджелес, Будапешт, Тбилиси, Рига… Японский профессор И. Мурата ради Донелайтиса учит литовский – это уже стало почти традицией переводчиков «Времен года». Международная ассоциация литературных