Бессмысленная радость бытия - Евгений Львович Шварц

жесткие времена бросились на нее, как на всех очень уж красивых девушек, самые решительные из встречных. Очень уж красивые девушки часто достаются не самым лучшим и не слишком добрым людям. Люди понежнее отступают с почтительным ужасом, с благоговением, а люди погрубее делают свое дело без всяких колебаний. И ошеломленная, подчиняется она своей судьбе. Так думал я, с благоговением, с почтительным ужасом вспоминая свирепую, угрюмую красавицу. Остальные были попроще и уж во всяком случае повеселей. Тщедушный, но неутомимый драматург устроился совсем уж на семейный лад, что являлось результатом его способа ухаживать. Привыкнув в трудах своих высказывать чувства, полностью не соответствующие действительности и внутреннему своему состоянию, он, видимо, перенес этот способ высказываться и на частную свою жизнь. От этого его возлюбленные ждали от него большего, чем он им намеревался дать. Впрочем, по легкости характера, он благополучно выворачивался из всех своих затруднений. Да и возлюбленные его, приученные всеми своими предыдущими связями, не требовали от него, в сущности, того, что он обещал. Поплачут — и все. Его тогдашняя возлюбленная настроена была мистически, что тоже не редкость в жесткие времена. У нее был заготовлен лист ватмановской бумаги с начерченным кругом и алфавитом по кругу. Она все вызывала Кутузова и Суворова, спрашивала с помощью блюдечка, когда кончится война. И я, заходя к ним, все поддразнивал ее. Кричал, как по телефону: «Кто у блюдечка? Багратион? Позовите, пожалуйста, Кутузова». Миша Козаков все хотел познакомиться с какой-то таинственной особой, зазывающей его к себе.

14 ноября 1954

Эта особа обладала отдельной квартирой — кто-то из знакомых уже побывал у нее еще до Козакова, была вполне обеспечена, служила где-то и все знакомства заводила из любви к искусству. И Миша все не решался сделать ей визит, боялся чего-то. То в одном, то в другом номере появлялись старые знакомые в новом виде. Владимир Поляков в пехотной форме, Лев Успенский — в морской. Видел я программу в театре Образцова, приготовленную для фронтовых выступлений. Когда я пишу все это, нет у меня уверенности, что все это я увидел во второй приезд. Я был в Москве три раза до того, как мы переехали в Сталинабад. И все, что я рассказываю о прослойке девиц вокруг гостиницы и встрече со знакомыми в военной форме, могло произойти и летом. Нет, весной 1943 года. Но это второстепенно. Характер города — подтянутый, строгий — не менялся. Не менялся и быт в гостинице. И без таинственных телефонных звонков, без ищущих знакомств незнакомок описание было бы неполным. У Шостаковича я был именно во второй приезд. И он позвал меня к себе на день рождения. На пианино стояла большая корзина цветов — подарок ансамбля песни и пляски НКВД. Шостакович писал для него музыку. Собрались композиторы, мало мне известные. Первым пришел композитор Мосолов и подарил книжечку, похожую на молитвенник, которая при ближайшем рассмотрении оказалась фляжкой. Один уголок у нее отвинчивался. Пришел Шебалин — этого я знал. Потом пришел поэт Уткин (вскоре погибший при авиационной катастрофе). Он поразил здоровьем, простоватостью и чем-то привлекательным в его отношении ко всем: «Думайте, что хотите, а я достоин любви». Появился (или в такой последовательности вспоминался) художник Вильямс с Анусей[105].

16 ноября 1954

Возвращаюсь к Москве 1942 года. Итак, я пришел в номер, просторный, с пианино, занимаемый Шостаковичем. Из гостей, кроме вышеуказанных, пришла дочка Емельяна Ярославского, очень привлекательная молодая женщина с мужем, которого Шостакович назвал, когда я спросил, кто он такой: «Это архитектор Жорж, который строил мхатовский дом на улице Немировича-Данченко». Фамилию он тоже назвал, но через некоторое время, сразу не припомнив. Архитектор Жорж имел вид томный, сытый, преуспевающий, но вместе с тем и осуждающий. Был он тоже молод, так что мне показалось удивительным, как это удалось ему получить столь ответственное задание. И мне подумалось, что, вероятно, бои вокруг этого дела навеки наложили вышеотмеченное осуждающее выражение на его большое миловидное лицо. На столе лежал принесенный кем-то бюллетень № такой-то об участии композиторов в войне. Очень утешало Шостаковича напечатанное сообщение, присланное из какой-то армейской части, что товарищ такой-то показал себя на фронте смелым и выдержанным композитором. По особенности тех дней выпивки оказалось больше, чем еды. Поэтому поднялся шум. Все быстро опьянели. Я помню — чувство тревоги вдруг отошло. И я был счастлив, что, хоть я и бездомен, но жизнь продолжается.

17 ноября 1954

На другой день пошел я с Шостаковичем в гости к дочери Ярославского. Жила она с отцом. Большая квартира, большая семья, какая часто образуется вокруг крупных работников в любых областях — в научной ли, в политической, в литературной. Для квартиры крупного политического деятеля одно было неожиданно — большое количество картин, что замечалось, едва войдешь в переднюю. Всё пейзажи с огромными цветами, очень своеобразные, под явным воздействием, впрочем, ранних импрессионистов. «Это что за формализм?» — спросил я, шутя, и усатый, непреодолимо серьезный хозяин ответил строго: «Нет, почему же? Какой же это формализм? Эти картины я писал». И я вдруг понял, что попал в среду, где не шутят. Вскоре после этого памятного посещения, рассказывать о котором подробно еще нет умения, стал я собираться в Киров. Уезжать было не так просто, как при Бергере. Кто-то дал мне записку к коменданту Ярославского вокзала. К счастью, оказался он человеком добрым. Сказал, будто слышал меня по радио, очевидно, спутав с Антоном. Нет, не так. Это в третье мое возвращение, весной 1943 года, я ходил к коменданту. Тут доставал мне билет один из театральных дельцов, и обошлось мне это в пол-литра водки. Водку тогда пить приходилось с рассуждением — до того могучей валютой она являлась. Ехал со мной Бреславец, отчаянный скандалист, зав. монтировочной частью Большого драматического. Один глаз был у него стеклянный. Незадолго до этой поездки своим обращением он до того взбесил Альтуса, который ставил что-то в театре, что тот ударил Бреславца по лицу. Стеклянный глаз вылетел. Дело разбиралось в суде, но кончилось благополучно. И Бреславец, весело подмигивая, все угощал меня водкой. Ехали со мной два газетных сотрудника.

18 ноября 1954

Оба молодые. Один привлекательный, спокойный, с несколько нерешительной манерой выражаться. Будто он боялся собственных своих слов. Другой — шустрый, даже слишком, при всей топорности внешней — явно истеричный. На первого второй поглядывал снизу вверх, обслуживая всячески.