Революция и музеи. Судьбы московских древневосточных коллекций (1910–1930 гг.) - Ольга Владимировна Томашевич

(…) Он [Устинов] иммигрировал в Россию со своей женой и дочерью Табитой в 1920 или 1921 г. Имущество семьи и ее земли были национализированы, и он умер от голода, в нищете в возрасте 87 лет, в Пскове (…)»[864].

Оба этих изложения (Kark, Lundgren, Berczelly 2021 и Shay 2009) частично основаны на уже упоминавшихся семейных легендах Устиновых, переданных со слов сына Платона, Ионы, женой последнего Надеждой Бенуа[865] и сыном ее и Ионы Питером Устиновым[866]. К сожалению, и Р. Карк и др., и О. Шай иногда противоречат этим своим источникам, в силу некоторой невнимательности при их передаче, а сами указанные источники не всегда сходятся друг с другом и историческим правдоподобием, что неудивительно для пересказов фамильных преданий. По словам жены Ионы, Платон Устинов приехал в Лондон еще до Первой мировой и тогда же, еще до войны, попросил разрешения вернуться в Россию при помощи российского посла в Лондоне. Однако он еще не успел воспользоваться этим разрешением, когда разразилась война[867]. Представитель следующего поколения, ее сын, сообщает, наоборот, что Платон отплыл в Лондон из Палестины уже после того, как разразилась война, так как хотел вступить в русскую армию (в свои 80 лет!)[868]. Версию его матери, однако, подтверждает тот факт, что покупка коллекции Платона Устинова обсуждалась в России еще весной 1914 г. (см. ниже). Заявление О. Шая о том, что жена и дочь Платона продали некоторые остатки его коллекции «норвежскому магнату-судовладельцу по смехотворной цене», со ссылкой на мемуары Питера Устинова, в действительности является неточной передачей того, что на самом деле сказано в этих мемуарах, а именно, что сам Платон Устинов продал этому «магнату» всю свою коллекцию целиком[869] (а это, несомненно, ошибка, несовместимая с другими сведениями об этой коллекции, приведенными самим О. Шаем). Вопреки пересказу повествования того же Питера Устинова у Р. Карк и др., Питер Устинов ни слова не говорит ни об «осаде» Пскова (ее в Гражданскую войну и не было), ни о дате смерти Платона, он заявляет только, что Платон «скончался, подкошенный голодом» в Пскове, и это случилось еще до того, как весной 1920 г. его сын Иона приехал в Россию[870]. Что касается даты приезда Платона в Россию, то Питер Устинов там же пишет, что Платон был «застигнут революцией» в Пскове, т. е. прибыл туда до ноября 1917 г., но это противоречит предложенной О. Шаем датировке его приезда 1920-м годом, основанной, вероятно, на дате продажи его коллекции с аукциона, состоявшегося в конце 1918 г.

По некоторым утверждениям, Платон Устинов, получив от царя разрешение на возвращение в Россию, собирался передать свою коллекцию в дар Родине, но из-за начавшейся Первой мировой войны коллекция не смогла добраться до России[871]. Представляется, что это утверждение является неточной и неверной передачей выражений из воспоминаний Надежды Бенуа; пересказывая то, что муж говорил ей о планах отца в последние предвоенные месяцы, она пишет: «Между тем у Платона, остававшегося пламенным патриотом, вдруг возникло чувство, что он хотел бы, чтобы его коллекция попала в музей в России» (война, по ее изложению, началась позже)[872]. Она не утверждает, что тут предполагалась именно передача в дар. И действительно, из хранящихся в России документов, упоминавшихся выше, следует, что вопрос о приобретении Россией коллекции Платона Устинова впервые обсуждался как раз весной 1914 г. (В. С. Голенищев писал Б. А. Тураеву о необходимости проверки коллекции перед покупкой 21 марта / 3 апреля 1914 г.), но речь при этом шла о продаже этой коллекции России, а не о ее дарении.

Применительно к этим спорным вопросам новонайденные архивные документы из Архива Государственного Эрмитажа и Отдела рукописей ГМИИ, перечисленные выше, доказывают, процесс попытки П. Г. Устинова продать свою коллекцию России начался весной 1914 г., и затянулся на весь 1915 год, и Платон (очевидно, вместе со своей коллекцией) все это время еще оставался в Лондоне (вопреки семейной легенде, сгущающей естественным образом события и представляющей дело так, что П. Г. Устинов отплыл в Россию из Лондона вскоре после начала войны[873]). Учитывая новоопубликованные документы из АГЭ и ОР ГМИИ, мы можем с некоторой долей уверенности утверждать, что Платон Григорьевич Устинов хотел, чтобы собрание оказалось в России, однако судьба решила иначе. Р. Карк, А. К. Лундгрен и Л. Берцей говорят, что П. Г. Устинов задумался о продаже своего собрания в 1913 г.[874], а как мы выяснили, уже в марте-апреле 1914 г. об этой коллекции знал не только сотрудник МИИ Б. А. Тураев, но и В. С. Голенищев. Кроме того, его сын Иона в рассказах, переданных его женой и сыном, утверждал, что Платон Григорьевич страстно хотел вернуться на Родину и начал осуществлять это возвращение, как только получил на то царское разрешение, а потому сомневаться в его патриотических чувствах, не имея на то иного фактического подтверждения, мы не имеем оснований. Так или иначе, учитывая напряженную политическую обстановку в предреволюционной России и тем более государственные затраты на ведение боевых действий времен Первой мировой войны (а, как мы помним, речь идет о конце 1915–1916 гг.) и неудачи русской армии на Восточном фронте, мы вынуждены заключить, что правительству Российской империи (равно как и правительствам других европейских стран) было попросту не до закупок археологических коллекций. Замечательная коллекция П. Г. Устинова стала заложником политических обстоятельств на международной арене и, к сожалению, была раздроблена на части где-то в Европе.

Передачи среднеазиатских и исламских памятников

В ранние советские годы существовала практика профильного формирования коллекций музеев, и Отдел по делам музеев Главнауки Народного комиссариата просвещения РСФСР (Наркомпроса) мог способствовать передаче тех или иных коллекций в разные музеи, особенно в новообразованные. Иногда ГМИИ сам запрашивал Главнауку о передаче коллекций, которые, по мнению дирекции и научных сотрудников, более соответствовали профилю ГМИИ, нежели музея, где они хранились.

4 марта 1924 г., во время передачи в ГМИИ коллекции из МИКВ, директор МИИ Н. И. Романов направил в Отдел музеев Главнауки прошение о передаче исламских, индийских и дальневосточных вещей, которые находились во временном пользовании МИКВ[875]. Среди них: индийские миниатюры и религиозные памятники; персидские лаки и лубки; персидские и арабские миниатюры, иллюстрированные рукописи, посуда и утварь; восточное оружие; китайские и японские мелкие предметы.

13 марта из Главнауки в ГМИИ отправлен ответ (копию отправили также в РИМ) о том, что эти предметы были временно переданы в МИКВ РИМом из коллекции б. Н. И.