Пламенев. Книга V - Юрий Розин

— Иван Петрович… — начал я.

— Погоди, не отвечай сразу. — Он поднял руку, останавливая меня. — Я понимаю, что у тебя есть настоящие родители. И не собираюсь их заменять. Просто… Если бы у меня был сын, я хотел бы, чтобы он был таким, как ты. Честным, сильным, верным. Способным думать не только о себе.

Я смотрел на него. На лицо, изрезанное морщинами. На пустой рукав, аккуратно подвернутый и закрепленный булавкой. На глаза, в которых сейчас не было ни хитрости, ни расчета — только искренность и что-то очень похожее на надежду.

— Я безмерно уважаю тебя, Иван Петрович, — сказал медленно, чувствуя, как тяжело даются слова. — Ты дал мне больше, чем кто-либо. Ты поверил в меня, когда я был никем. Ты научил меня многому. Ты рисковал ради меня. Но…

Вздохнул, собираясь с мыслями. В голове всплыло лицо Звездного. Письмо от Федора Семеновича. Имена, выжженные в памяти: Дмитрий Владимирович и Анна Георгиевна Ясеневы.

— У меня есть родители. Они мертвы, я их никогда не видел, но они были. Я не могу от них отказаться. Даже ради тебя. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — Прости.

Червин смотрел на меня несколько секунд. Потом грустно усмехнулся — криво, одними уголками губ.

— Я так и думал, что ты откажешься. — Он покачал головой, и в этом движении не было обиды, только усталое понимание. — Что ж, это правильно. Чти родителей, Саша. Это дорогого стоит. Те, кто забывают корни, превращаются в перекати-поле.

Он замолчал. В комнате стало тихо — только слышно было, как еще гудит затихающее веселье, как кто-то пытается петь, как звенит посуда.

Потом Червин снял с мизинца перстень.

Простое кольцо с плоской печаткой. Ни герба, ни вензелей, ни камней — только гладкий металл, чуть потемневший от времени. На плоской поверхности печатки не было никакого рисунка — лишь мелкие царапины, следы долгой носки.

— Вот, — сказал он, протягивая его мне. — Это кольцо моего прадеда. Он получил его за то, что помог одному дворянину в сложной ситуации. Дворянин магией стер свой герб с печатки, чтобы никто не мог предъявить претензий. С тех пор кольцо передается в нашей семье от отца к сыну как реликвия. Честно говоря, даже не знаю, из какого он металла.

Я молчал, глядя на перстень.

— Четыре поколения, Саша. Прадед, дед, отец, я. — Червин усмехнулся, но усмешка вышла горьковатой. — Я думал, что отдам его сыну. У меня пока только дочка, но я не терял и не теряю надежды найти жену помоложе и заделать наследника. Пусть даже на старости лет. Просто последние годы, сам понимаешь, были не слишком мирными.

Он протянул руку ко мне. Кольцо лежало на широкой ладони, и я видел, как пальцы его чуть дрожат.

— Но теперь я хочу, чтобы оно было у тебя. Пусть наше родство — выдумка. Но по духу ты мне ближе, чем любой кровный родственник. Ты стал для меня сыном, Саша. Прими это кольцо.

Я хотел отказаться. Сказать, что не заслужил, что оно должно остаться в роду, что найдутся те, кто имеет на него больше прав. Слова вертелись на языке, готовые сорваться.

Но, посмотрев в его глаза, я понял: отказ обидит так сильно, что выстроившимся между нами отношениям в том виде, к которому они пришли на сегодняшний день, скорее всего, придет конец.

Протянул руку и взял кольцо. Оно было теплым — от его пальцев, от тела, от сердца.

Червин носил его на мизинце. И хотя от постоянного орудования сначала садово-огородными инструментами, а потом боевым топором ладонь Ани казалась детской в моей ладони, у меня пальцы были тоньше чисто из-за возраста.

Так что на мизинец кольцо было все-таки велико. На безымянный — в самый раз, но там оно смотрелось не к месту. Все-таки на этом пальце носили другие кольца. Тогда я надел его на средний палец левой руки. Кольцо село плотно, не болталось, не давило. Будто всегда там было.

— Спасибо. — Голос сел, и пришлось прочистить горло. — Я буду беречь его. И память о твоем роде. О тебе. Где бы ни оказался.

Червин кивнул, и в глазах его блеснула влага. Он отвернулся быстро, будто проверял что-то на столе — бумаги переложил, перо поправил. Но я успел заметить.

— Ладно, — сказал он хрипловато, чуть надтреснутым голосом, — иди отдыхай. Завтра тяжелый день. Послезавтра — еще тяжелее.

Я поднялся. Подошел к двери, задержался на пороге. Обернулся.

— Иван Петрович.

— А?

— Спасибо. За все.

Он просто махнул рукой.

Я вышел. В коридоре прислушался к себе. Кольцо на пальце ощущалось непривычно — легкое, но ощутимое. Теплое.

В главном зале еще гудели, но я прошел через задний ход, минуя остатки гулянки. Пошел к себе.

* * *

Следующий день я провел на дворе «Косолапого мишки», гоняя себя до седьмого пота. Бой с Червиным показал, что даже с белым пламенем и звериным чутьем мне еще было куда расти. Роканиксы — не спарринг-партнер, там ошибка будет стоить жизни.

Таскал бревна. Сырые, тяжелые, они скользили в руках, норовя вырваться и приложить по ногам. Приседал с камнями, прижимая их к груди, — по пятьдесят приседаний, пока ноги не начинали дрожать мелкой дрожью. Отжимался на одной руке — здоровой, плечо все еще ныло под повязкой, и я старался его не тревожить лишний раз. Пот заливал глаза, смешивался с пылью, оставлял на лице грязные разводы.

Пилюли снова шли в дело регулярно. Уже не для того, чтобы ускорить прорыв Костей Духа, и не для сохранения выносливости, а чтобы подпитать звериный Дух.

С каждой пилюлей чутье обострялось на время, пока пилюля не растворится, мир становился ярче, детальнее, понятнее. Но главное — я чувствовал, как растет этот резерв.

Искра сжигала все лишние примеси в Духе и потому росла очень неспешно по сравнению с количеством энергии, что я ей скармливал. Но сгусток Духа Зверя принимал энергию из пилюль с жадностью, усваивая все без остатка, и не было похоже, что хоть когда-нибудь в ближайшем будущем этот процесс упрется в стену. Если так пойдет и дальше, через месяц-другой, может, он даст что-то большее, чем просто интуицию и усиление органов чувств.

В сумерках, когда небо налилось густой синевой и во дворе зажгли первые факелы, из трактира выскочил Пудов.

— Саша! — заорал он еще от двери, размахивая руками. — Тебя спрашивают!

Я кивнул, отставил камень, который как раз поднимал для очередного приседа, и вытер лицо рубахой. Зашел в трактир.

Внутри пахло пивом, жареным мясом