Исторія русской интеллигенціи. Часть II - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

въ соединеніе всего человѣчества новымъ, братскимъ, всемірнымъ союзомъ, начала котораго лежатъ въ геній славянъ, а преимущественно въ духѣ великаго народа русскаго…» — Это «слово» и разрѣшитъ ко всеобщему удовольствію «многія изъ самыхъ горькихъ и роковыхъ недоразумѣній западно-европейской цивилизаціи». Подъ этими «недоразумѣніями» слѣдуетъ понимать, главнымъ образомъ, соціальный вопросъ, борьбу западно-европейскаго пролетаріата съ буржуазіей и революціонный соціализмъ, о чемъ въ другомъ мѣстѣ «Дневника» (февр., 1877 г., статья III: «Злоба дня въ Европѣ») говорится съ полною опредѣленностью. — Россія, во главѣ объединенныхъ славянъ, порѣшитъ этотъ общеевропейскій, міровой вопросъ огромной сложности просто тѣмъ, что скажетъ какое-то новое «слово». Это магическое слово подготовляется «духовнымъ союзомъ» славянофильски-вѣрующихъ… «Вотъ къ этому-то отдѣлу убѣжденныхъ и вѣрующихъ принадлежу и я», заключаетъ Достоевскій свое profession de foi.

Если устранить славянъ, которыми передовая — интеллигенція, не смотря на увлеченіе (незадолго передъ тѣмъ) герцеговинскимъ возстаніемъ, очень мало интересовалась, то этотъ русскій мессіянизмъ Достоевскаго окажется вовсе не столь чуждымъ ей, какъ могло бы показаться на первый взглядъ. Въ рядахъ передовой соціалистически настроенной молодежи были лица, думавшія, что соціальный вопросъ у насъ, въ Россіи, разрѣшится легче и лучше, чѣмъ въ Зап. Европѣ, и мы, рѣшивъ его, покажемъ, такъ сказать, примѣръ остальному человѣчеству. Въ его рѣшеніи у насъ главная роль выпадаетъ, конечно, на долю самого народа, этого прирожденнаго соціалиста, доселѣ сохранившаго общинные порядки, то и дѣло выдѣляющаго соціалистическія секты и совершенно нетронутаго пагубными буржуазными вожделѣніями и вредными понятіями о частной собственности на землю. Земля — ничья, Божья — таковъ народный идеалъ, совпадающій будто бы съ выводами новѣйшаго соціализма…

Съ такою постановкою вопроса Достоевскій ни въ какомъ, случаѣ не согласился бы: западный соціализмъ онъ отрицалъ и ненавидѣлъ какъ «лжеученіе», порожденное тѣмъ же гніющимъ Западомъ», а соціальный вопросъ въ Россіи онъ сводилъ на нѣтъ, полагая, что всѣ «недоразумѣнія» между народомъ и высшими слоями разрѣшатся, какъ-то сами собою, путемъ «самоусовершенствованія», силою моральной проповѣди, силою христіанскаго идеала, присущаго народной душѣ. Но при всѣхъ этихъ разногласіяхъ внутреннее, психологическое родство утопіи и иллюзій Достоевскаго съ утопіями и иллюзіями соціалистовъ 70-хъ годовъ представляется несомнѣннымъ: это были только разные плоды, взрощенные на одной и той же почвѣ, именно на идеализаціи и культѣ русскаго народа.

3.

Сближался Достоевскій съ соціалистами 70-хъ годовъ и на другомъ пунктѣ: онъ питалъ жгучую ненависть и великое презрѣніе къ буржуазіи, къ капитализму, къ западноевропейскимъ порядкамъ, основаннымъ на господствѣ буржуазіи, и наконецъ — къ нашимъ конституціоналистамъ и умѣреннымъ либераламъ, мечтавшимъ объ «увѣнчаніи зданія» (реформъ 60-хъ годовъ учрежденіемъ народнаго представительства), о русскомъ парламентѣ по европейскому образцу. Обо всемъ этомъ онъ говорилъ не иначе, какъ съ раздраженіемъ, напр.: «А Россію-то подгоняютъ: почему это она не Европа?.. Рѣшено, наконецъ, и разрѣшенъ вопросъ: оттого де, что не увѣнчано зданіе. И вотъ всѣ до единаго кричатъ объ увѣнчаніи зданія…» («Изъ зап. книжки», т. I, 363). — Вмѣстѣ съ тѣмъ Достоевскій отрицалъ и бюрократію, которую онъ считалъ, по примѣру другихъ славянофиловъ, порожденіемъ все того же гнилого Зарада, пересаженнымъ къ намъ Петромъ Великимъ. Административная опека» надъ Россіей (т. I, 362) была ему ненавистна, въ той же мѣрѣ, какъ и конституція. И вотъ онъ эти два объекта своей ненависти соединилъ вмѣстѣ, въ одинъ пугающій призракъ: конституція на европейскій ладъ будетъ, по его мнѣнію, только видоизмѣненіемъ или дальнѣйшимъ развитіемъ все той же административной опеки, которая только осложнится «говорильней»'. Нашъ будущій парламентъ рисовался ему въ видѣ учрежденія, гдѣ либеральные господа будутъ упражняться въ краснорѣчіи: «изъ бѣлыхъ жилетовъ выработаются лишь говоруны, а дѣла все-таки не будетъ». «Типъ говоруна» уже выработался — именно въ бюрократіи: «Выходитъ, напримѣръ, сановникъ и говоритъ собравшимся подчиненнымъ. Господи, что иной разъ говоритъ!» — Передовые люди (либералы) также мастера на это: какъ заговоритъ, — «ни концовъ, ни началъ, дурманъ! Часа полтора говоритъ. Этотъ типъ выработался…» — Онъ-то и возсіяетъ при конституціи… (I, 363). — Либеральная интеллигенція, по своей психологіи, — это въ сущности то же самое чиновничество, и будущій парламентъ окажется въ полномъ согласіи'' и единеніи съ бюрократіей: «…теперешній чиновникъ — это европеизмъ, это сама Европа, и эмблема ея, это именно идеалы Градовскихъ и Кавелиныхъ. Стало быть, чтобы быть послѣдовательнымъ либераламъ и европейцамъ нашимъ надо бы стоять за чиновника, въ настоящемъ лицѣ его, съ малыми лишь измѣненіями, соотвѣтствующими прогрессу времени и практическимъ его указаніямъ. А впрочемъ, что жъ я? Они вѣдь за это въ сущности и стоятъ. Дайте имъ хоть конституцію, они и конституцію пріурочатъ къ административной опекѣ Россіи» (І, 362).

Какъ славянофилъ, Достоевскій лелѣялъ идеалъ демократическаго самодержавія, единенія царя съ народомъ. Органомъ этого единенія долженъ явиться, какъ это было встарь, земскій соборъ… Но только Боже сохрани — сразу пустить туда «интеллигента»! Земскій соборъ изъ мужиковъ оздоровитъ всю Россію. — Въ числѣ выдержекъ «Изъ записной книжки» есть и такая (съ заголовкомъ «Земскій соборъ»): «И сколько перейдетъ интеллигента! А доктринеры[85] пусть поучатся у народа смиренію и какъ такое великое дѣло надобно дѣлать. А великое это дѣло: царю всю правду сказать. Но съ нихъ надо начать, съ мужиковъ… и пока отнюдь безъ интеллигенціи. Почему же такъ? А потому, чтобы интеллигенція, когда услышитъ отъ народа всю правду, поучилась-бы сама этой правдѣ, прежде чѣмъ свое-то слово начать говорить, какъ плодотворно будетъ обученіе, сколько перебѣгутъ, какъ осиротѣютъ доктрины, вся молодежь отъ нихъ отшатнется, даже взрыватели отшатнутся и примкнутъ къ русской правдѣ. Останутся только старые доктринеры, отжившіе свой срокъ, колпаки и либералы сороковыхъ и пятидесятыхъ годовъ» (т. I, «Изъ зап. кн.», 365). — Въ другой замѣткѣ читаемъ: «Я, какъ и Пушкинъ, — слуга царю, потому что дѣти его, народъ его не гнушаютей слугой царевымъ. Еще больше буду слуга ему, когда онъ дѣйствительно повѣритъ, что народъ ему дѣти. Что-то очень ужъ долго не вѣритъ» (I, 366).

Въ январскомъ номерѣ «Дневника» 1881 года Достоевскій пространно и въ свойственномъ ему тонѣ фанатической убѣжденности развиваетъ эту славянофильскую мысль (что царь — отецъ, а русскій народъ — его дѣти) и настаиваетъ на томъ, что народу должно быть оказано безусловное довѣріе. Онъ утверждаетъ также, что у насъ можетъ утвердиться «самая полная гражданская свобода», полнѣе чѣмъ въ Сѣверной Америкѣ… Эта свобода «созиждется лишь на дѣтской любви народа къ царю, какъ отцу». — «Итакъ, — заключаетъ онъ, — этакому ли народу отказать въ довѣріи? Пусть скажетъ онъ самъ о нуждахъ своихъ и полную о нихъ правду…»

Этотъ номеръ «Дневника» былъ лебединою пѣснью Достоевскаго (онъ умеръ 28 января того же 1881 года), пропѣтою въ дни «диктатуры сердца» и либеральныхъ начинаній графа Лорисъ-Меликова…