Христианское учение о спасении - Евгений Александрович Жуков

Послания к Римлянам. Однако я продолжаю убеждаться, что это не так. Сложность для тех, кому закрыт смысл Евангелия. А для читателей послания ничего не было проще и ближе, чем этот образ.

Сначала посмотрим, как это слово употребляется в других местах Писания. Сначала Новый Завет. Это слово употребляется всего 2 раза: в Послании к Римлянам (Рим. 3:25) и в Послании к Евреям (Евр. 9:5).

В Послании к Евреям (Евр. 9:5) автор недвусмысленно указывает на материальный предмет: крышку ковчега завета, осеняемую крыльями херувимов. Примечательно, что Новый русский перевод, стремясь прояснить картину для современного читателя, добавляет слова, отсутствующие в оригинале: «изваяния», «крышка», «называемая».

Эти добавления, подобно строительным лесам вокруг древнего храма, помогают увидеть форму, но иногда заслоняют красоту изначального замысла.

Перевод епископа Кассиана, более сдержанный в дополнениях, предлагает термин «очистилище», тогда как Новый русский перевод предпочитает «место умилостивления».

Здесь, на перекрестке переводческих решений, пролегает водораздел, разделяющий богословские течения: либо «иластирион» – это место очищения грехов, либо место умилостивления гнева Божия. Разница, кажущаяся на первый взгляд лишь оттенком смысла, при ближайшем рассмотрении оказывается вратами, ведущими к совершенно различным пониманиям искупительной жертвы.

Являются ли «очищение» и «умилостивление» противоположными концепциями, исключающими друг друга? Или они представляют собой две стороны единой истины, как два крыла херувимов над ковчегом? Могут ли они дополнять друг друга в симфонии Божественного откровения? Именно вокруг этих вопросов, подобно планетам вокруг невидимого центра, вращаются богословские дискуссии, последствия которых простираются далеко за пределы академических стен и затрагивают самое понимание характера Бога и природы спасения.

В этой тонкой семантической дистинкции сокрыто не просто различие переводческих традиций, но глубинное расхождение в понимании: изменяет ли жертва Христа отношение Бога к человеку (умилостивление), или она изменяет самого человека, очищая его от скверны греха (очищение)? Ответ на этот вопрос определяет всю архитектуру богословия искупления и пролагает путь к пониманию сущности примирения между Творцом и творением.

Исследование ветхозаветных источников показывает, что греческий термин «иластирион» в Септуагинте выступает в качестве перевода еврейского слова «капорет» (כַּפֹּרֶת). Согласно традиционной и наиболее распространенной позиции исследователей, этимологически «капорет» восходит к корню כ-פ-ר (к-ф-р), основное значение которого —«покрывать» или «искупать».

Эта связь с идеей покрытия и искупления чрезвычайно важна для понимания функционального предназначения данного предмета.

В буквальном смысле «капорет» означает «покрытие» или «покров», что отражает его первичную материальную функцию как крышки ковчега завета. Однако богословское значение термина выходит за переделы физической функции капорета. Тот же корень כ-פ-ר лежит в основе наименования важнейшего иудейского праздника Йом Киппур (יוֹם כִּפּוּר) – Дня Искупления, что подчеркивает ритуальную значимость данного объекта.

В контексте ветхозаветного культа капорет выполнял роль священного места, на которое первосвященник окроплял кровь жертвенных животных в День Искупления. Этот ритуальный акт символизировал «покрытие» или «искупление» грехов народа. Таким образом, капорет функционировал не просто как структурный элемент ковчега, но как локус искупительного действия.

Выбор греческого термина «иластирион» для перевода еврейского «капорет» в Септуагинте обусловлен семантическими параллелями. Греческое слово происходит от глагола «ἱλάσκομαι», означающего «умилостивлять». В контексте античной греческой религии этот термин применялся к объектам или действиям, связанным с умилостивлением божеств – местам жертвоприношений, самим жертвам или ритуальным предметам.

Предпочтение «иластириона» другим возможным вариантам перевода объясняется двумя основными факторами:

Семантическое соответствие: термин точно передавал религиозно-культовую функцию «капорета» как места искупления грехов через кровь жертвы.

Функциональное соответствие: подобно тому, как «капорет» служил локусом умилостивления в иудейском ритуале, «иластирион» в греческом религиозном контексте обозначал объекты и действия, связанные с примирением и искуплением.

Таким образом, выбор «иластириона» как эквивалента «капорета» демонстрирует не просто лингвистическую аккуратность переводчиков Септуагинты, но и глубокое понимание богословского измерения переводимого понятия, сохраняющего центральную для ветхозаветного культа идею искупления и умилостивления.

В рамках лингвистической теории знаков и сигнификации термин «иластирион» представляет собой классический пример семиотической сложности. Как языковой знак, этот термин указывает на определенную реальность, но природа этой реальности многогранна и контекстуально обусловлена.

Согласно этой теории слова функционируют как знаки, указывающие на реальные сущности. Успешность коммуникации зависит от общего опыта участников в отношении обозначаемых объектов. В случае с «иластирионом» мы сталкиваемся с двойственностью: в еврейском контексте это материальный объект (крышка ковчега), а в греческом религиозном контексте – более абстрактное понятие (место или средство умилостивления).

Наименования часто выбираются на основе одного конкретного аспекта обозначаемого объекта. «Иластирион»» как перевод слова «капорет» фокусируется на функции умилостивления/искупления, хотя сам объект обладает и другими качествами (например, физический покров ковчега).

Метафорическое использование – еще один ключевой аспект, применимый к анализу «иластириона» в Послании к Римлянам. Павел, возможно, использует термин метафорически, перенося свойства конкретного культового предмета на личность и жертву Христа.

Еще одна особенность – многозначность слов – критически важна для нашего анализа. «Иластирион» действительно может указывать на различные сущности:

конкретный предмет (крышка ковчега),

место совершения ритуала,

сам акт умилостивления,

жертву, приносимую для умилостивления.

Определение точного значения требует тщательного анализа контекста. В Послании к Римлянам этот контекст включает как еврейское наследие апостола, так и эллинистическое окружение его аудитории, что создает семантическое напряжение и богатство смыслов, выходящее за рамки любого однозначного перевода.

Эта лингвистическая многогранность «иластириона» объясняет разнообразие переводческих решений и богословских интерпретаций, с которыми мы сталкиваемся при анализе этого ключевого новозаветного термина.

Различие в использовании термина «иластирион» в Послании к Евреям и Послании к Римлянам представляет собой не просто лингвистический нюанс, но глубокий богословский переход от тени к сущности, от символа к реальности. В Послании к Евреям (Евр. 9:5) апостол описывает материальный объект храмового инвентаря – «седалище милосердия», покрывающее ковчег завета. Здесь термин функционирует в своем буквальном, предметном значении, указывая на конкретный элемент ветхозаветного богослужения.

Совершенно иной характер обретает это слово в Послании к Римлянам (Рим. 3:25). Апостол Павел использует его не для описания культового предмета, но для раскрытия богословской сущности крестной жертвы Христа. Перемещая термин из сферы вещественного в сферу духовного, он совершает радикальный герменевтический шаг: от тени – к телу, бросающему эту тень.

Ветхозаветный капорет обладал определенными функциями и назначением в системе жертвоприношений. Как место окропления жертвенной кровью, он становился местом очищения греха и умилостивления Божественного гнева. Все эти аспекты присутствуют в семантическом поле термина «иластирион» и актуализируются Павлом при описании искупительного подвига Спасителя.

Однако было бы ошибкой рассматривать использование «иластириона» в Послании к Римлянам исключительно как метафору. Здесь мы сталкиваемся с богословской концепцией исполнения и превосхождения. Христос не просто символически соответствует «седалищу милосердия» – Он есть его истинная реальность, антитип, на который прообраз лишь указывал. Тот же принцип прослеживается в отношении жертв, священства, храма и