Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

class="p1">С чувством облегчения, будто миновав беду, поднялась. И лишь вошла в свой зал, как появилась мать. Села рядом, мягкий участливый взгляд, будто произошло что-то нехорошее. Произошло именно с тобой, но не решаются об этом сказать.

— Стерлигов сошел с ума, — начала, наконец.

— Ты о чем?

— Он сошел с ума, иначе и не скажешь. Пришел к отцу, заявил, что любит тебя.

Ничего не сказала Марина, только кивнула. От слов матери на душе возникла лишь тяжесть — как же мечтала два года назад услышать это от самого Стерлигова!

Но не суждено.

И вот предназначенные ей слова выпали на отца. Как же нелепо.

— А еще сказал, что не может так. Мол, страдает невыносимо. Нес чушь о необходимости родительского благословения.

— Получил? — предугадывая ответ, девушка лишь усмехнулась.

— Павел Иванович выгнал его из квартиры, — почему-то назвав мужа по имени-отчеству, родительница поднялась. — Они теперь кричат на улице.

— Я заметила их спор.

И зрел в глазах матери вопрос. И казалось, не выдержит, спросит сейчас — так что это было? Почему он так себя вел? Неужели дала повод?

Но Марина упрямо смотрела в сторону.

Перед тем, как выйти из комнаты, мать сказала:

— У них случались размолвки, как-то обходилось. Но теперь, дочь, боюсь, они разругаются навсегда.

А вечером того же дня к ней нагрянул и Бродский. Объявился у порога — настойчиво звонил, колотил в дверь, горестно завывал на этаже. Пришлось выйти — понимала, каких-то объяснений не избежать. Сразу взяв верхние, не без театральности, ноты, Иосиф нервно вышагивал по тесной лестничной площадке:

— Марина, Марина… Все думаю, все схожу с ума. Как такое могло выйти? Я ведь знаю, я чувствую тебя, как никто другой. Лучше, чем твоя мать, чем отец. Потому что они… Ты им ведома лишь снаружи, а я знаю, я читал, я воспевал тебя изнутри. Потому что входил в тебя, и в этот самый миг ловил свет твоих глаз, тот сокровенный свет, что струился ко мне и после, заставляя вспоминать, ликовать о тебе снова и снова. И теперь вот ответь — как это могло случиться? Как, девушка, та, что избрана мною, и та, что избрала меня… Как она может вот так жить и вот так поступать?

Вскинул картинно руку: и действительно, резал вены, запястье в бинтах.

— Я в растерянности, поверь. Это какой-то немыслимый ребус, загадка. Пойми же, отношения с тобой… Для меня ты была глотком воздуха. Я был как человек, вынырнувший из глубин, вдохнувший — тебя! — и вот теперь ощущаю себя так, будто снова мне возвращаться туда, в темные воды.

Подошел к ней вплотную, будто надеясь уловить в глазах отклик вины. Не отступая, смотрела на него прямо. Кажется, его изумляло, что не наблюдает виноватого взгляда. Спросил почти спокойно:

— Я должен, имею право знать, почему это произошло.

— Так случилось, Иосиф. Прости.

— Так случилось?! — его голос вновь взлетел к потолку. Обхватил лицо руками: — Боже, боже… Марина… Что ты делаешь со мной, что ты делаешь…

Отняв руки от лица, гневливо, словно играя на публику, возвестил:

— Нет, не тогда ты убила меня, женщина, слышишь! Ты убила меня сейчас, сейчас — когда говоришь об этом так спокойно.

— Прости.

— Но почему, почему? Могу я знать?!

Вглядывался в ее лицо, все еще надеясь услышать правду.

— Так и не скажешь, нет?! О жалкий, жалкий рогоносец!

Голос Иосифа разносился по лестницам, где-то на этажах осторожно открывались и закрывались любопытные двери соседей, но его это, кажется, совершенно не волновало.

— В твоем поступке ужасно все… — кричал Бродский. — Дело ведь не только в измене, но и в том, как ты это обставила. Почему с Деметром? Почему в Келломяки, месте, где взросла наша любовь? Пойми, я был счастлив в той деревне. Я молился на нее… Комарово было светом моей души, а теперь там выжженное пепелище. Если ты решила унизить меня самым горьким способом из всех возможных, то знай, тебе удалось!

Нервно отшатнулся к перилам, будто хотел шагнуть в пролет, физиономия перекосилась:

— Ага! А вот и твой любовничек объявился!

На площадке, задыхаясь от быстрого бега по лестницам, возник Бобышев — и это было неожиданно даже для Марины. Иосиф переводил негодующий взгляд с соперника на изменницу:

— Что он здесь делает?! А впрочем, о чем это я спрашиваю… О чем я спрашиваю! Он-то теперь на своем месте! Успел вытеснить друга! Тут иной вопрос нужно задавать: что здесь делаю я?!

Бобышев растерянно переводил взгляд с Иосифа на Марину, как бы спрашивая девушку — может, все-таки помочь?

— Этот человек как черная дыра, пойми, Марина! Чудовище в облике черной дыры!

Бобышев не выдержал:

— Твои отсылки к космическим феноменам не смогут поставить под сомнение тот факт, что мы с Мариной любим друг друга!

Стало невыносимо, что так не к месту заговорили о любви.

— Хватит! Уходите прочь, оба! Сейчас же! Видеть вас не желаю.

Заскочила в квартиру, хлопнув дверью. Постояла, к ней прислонившись — набежали слезы, по-школьному вытерла рукавом. Подошла мама, вопросительно взглянула — ты в порядке? Марина торопливо провела руками по лицу, оттирая оставшуюся влагу, мельком переглянулась с зеркалом и побежала в зал — вдруг захотелось видеть их снова.

Обоих.

В нетерпении стояла у окна — неужели ушли? Но нет. Вот появились, перебежали согласной трусцой улицу, двинулись по тротуару, не оглядываясь на ее стекла. Удивилась, почти негодующе — мужской спор прекратился, шли рядом, как два закадычных друга. Шли, спокойно беседуя, будто и не было меж ними акта смертельной вражды. Бродский что-то сказал, Бобышев улыбнулся, оживленно закивал головой. Словно перепалка на лестничной площадке была лишь мастерки разыгранным перед нею спектаклем.

А может и вправду — спектакль? Как бы хотелось, чтобы так и было. Чтобы и сцена на этаже, да и все что прежде, были лишь эпизодами одной безумной пьесы. Сейчас она закончится, и счастливые актеры, взявшись за руки, выйдут на сцену — ловить цветы и аплодисменты…

Тихо появилась мать, возвращая к реальности:

— Что будешь делать?

Марина молчала, фигуры ее мужчин удалялись все дальше.

— Митя мне нравится, — веско сказала родительница. — Ты теперь с ним?

— Вероятно.

Мать удалилась так же неслышно, как и вошла.

3.

Это было время псов. Псов, вырвавшихся на свободу, почувствовавших легкость вольницы. Один из них материализовался во вполне конкретное четвероногое: вырвавшись из-под хозяйской опеки, кинулся к ней с лаем. Остановился в метре — с оскаленной, хрипящей, дергающейся мордой. Следом суетливо бежал мелкий человечишко с поводком, услышала