Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

эти вопросы? И зачем тогда каждую субботу срывается к друзьям на телефонные, по междугородней линии, переговоры с Бродским? Впрочем, и самой было интересно во время тех бесед — все ли сожжены занавески, правда ли, что пути назад не осталось?

Понимала, конечно, — измучила Диму новыми, неясными для того смыслами, вдруг проявившимися в ее жизни; да и сама изнурена, настало время решать.

Уже облаченная в дорожные одежды, стояла в прихожей перед зеркалом, в вечерней мгле, и поначалу не видела в нем ничего. И было не столько страшно, сколько интересно — наблюдать, как отражение все же появляется из глубины, — постепенно, словно из тумана. В последние месяцы ее будто и не существовало. Но вот начала оживать, проявляться в зеркалах — вслед за решимостью, что объяла на исходе зимы.

Она должна ехать. Ехать к нему — к Бродскому, в Норенскую. Бобышеву — не говорить.

Смотрела, как все сильнее проявляются в зеркале черты лица, дорожный плащ и даже краешек чемодана, стоящий у ног. Вглядывалась и далее, в отражения за плечом — но видела лишь темноту, неясные в ней тени: следы, должно быть, прошлых дней.

Только сейчас и осознавала, кажется, окончательно: да, уезжает. Вернется ли, нет ли. Еще мгновенье, другое — и жизнь может измениться: быстро, непоправимо, навек.

В прихожей буднично дали свет. Вместе с ним проявился и Бобышев, обнял за плечи, собираясь поцеловать — мягким движением уклонилась.

— Не надо.

Обидчиво помолчал. Хмыкнул:

— И все же не понимаю… Куда ты?

Добавил с горечью:

— Столько вместе, а ведь все еще не уверен, любишь ли меня.

— Год.

— Что?!

— Год и два месяца вместе, если точнее.

Что могла сказать еще? Но ведь должна, должна, не могли же вот так проститься. Сделав усилие, добавила:

— Люблю я тебя, люблю! Ведь говорила же…

Отвечала ему, не оборачиваясь, холодно, с отчаянием, потому что Дима был на грани безумия из-за этих внезапных дорожных сборов, а она уже у порога; должна была, обязана произносить какие-то слова. Потому что все то время, пока жили вместе, он заглядывал в глаза, требовал, искал важный для него смысл: любит ли? Потому что быть обманутым — чувствовала это ясно — было бы для него катастрофой.

В последние месяцы им было особенно сложно. Смотрела на Митю с болью — раньше для нее это был лишь поэт-ловелас, один из популярных стихотворцев Ленинграда. Но после года совместной жизни фигура Бобышева словно бы укрупнилась. Полюбила его стихи — вначале притворно, а потом и по-настоящему. Столкнувшись с этим новым для себя человеком, впустив в себя, узнав его дыхание, страсть, она чувствовала страдание за обман.

Отчетливо повеяло последней, перед разлукой, минутой — Бобышев запричитал:

— Куда ты все-таки едешь? Зачем? Надолго?

Отвечала осторожно, как бы не сорваться в преддорожный скандал:

— Нам было сложно, Дима. Следует переосмыслить… Отдохнуть, наконец, друг от друга.

Скорее, напоминала: ведь все обговорено.

— Я провожу! — вызвался в который раз.

— Нет, не нужно.

Произнеся эти неизбежные слова, даже приободрилась. Снова взглянув на себя в зеркало, и подумав лишь мгновенье, достала косметичку. Умело вонзила помаду в губы, водя по ним, как ножом — уста вспухли красным. Отступила на шаг, рассматривая алую рану на лице. В дни перед отъездом их разговоры с Митей ходили по кругу: одни и те же слова, уставала, и вот проявилось новое:

— Марина, иногда я тебя боюсь.

Признался с не просто с горчинкой, но с болью. Удивилась, конечно, взглянула на отражение своего мужчины — и на мгновение показалось, будто и нет его в этой комнате. Словно и не Митя стоит сейчас за спиной, а лишь воспоминание о нем.

— Порою мне кажется, что я выбран тобой на заклание.

Сказал, блеснув нервной улыбкой — так некстати напомнив Иосифа; и, кажется, сказано им это было всерьез.

Повернулась к нему удивленно. Обняв, шепнула кровавыми губами:

— Не бойся.

И самой непонятно, что означали ее слова. Не бойся, ты ошибаешься? Или же — не бойся, это будет не больно?

После подняла чемоданчик — и снова, снова остро объяло предчувствием, что, возможно, уходит из этого дома навсегда.

2.

Поезд «Ленинград-Котлас», замедляя ход, трясся в предутренней тьме. Перед станцией состав резко повело в сторону, затем в другую — вагоны, забывшиеся было с пассажирами в дреме, заскрипели, пробуждаясь. Марина бодрствовала давно — сидела у розовеющего окна, уже собранная. У ног — чемодан. Вглядывалась в темные деревенские избы, проплывающие мимо окон: в одной из таких живет и Иосиф. Пыталась понять, что ее ждет — и даже не в ближайшие дни, а потом, после. И все перебирала, перебирала слова трудного разговора, что им предстоит. Именно здесь, в поезде, окончательно ей явилось — вернется ли к Бобышеву, нет ли, но с Иосифом надо проститься. Прошлого не перечеркнуть. А значит — расставание. И сделать это следует именно теперь, спустя время, когда эмоции отстоялись, и Ося не срывается в крик. Расстаться им должно спокойно, осознанно, красиво, и конечно же очно — глядя друг другу в глаза. Суетливым ангелом просквозила по вагону проводница, возвращаясь, зависла над ней, возвестила громким шепотом:

— Коноша!

Вглядевшись в недвижный профиль Марины, застывший, как на медальоне, сказала мягче:

— Коноша… Девушка?

— Да? — Марина очнулась от мыслей, нервно повела руками.

— Подъезжаем!

Привокзальная площадь была пустынна, если не считать каменного, замершего в тяжелой походке вождя. Серый лицом, он придирчиво вглядывался в станционное здание — на гигантском агитационном щите, занимающем полстены, красовалась его же собственная голова, только розовее и в профиль. Под щитом раскрылась дверь, вышел первый человек из прибывшего поезда, повертел мохнатой шапкой, пошел в сторону; вслед за ним, как пасту из тюбика, здание выдавило еще нескольких, а затем и еще. Пассажиры разбредались под гул невидимого, набирающего ход за зданием вокзала московского поезда, что минутами ранее отторг, выбросил их на платформы.

Когда отгрохотали последние вагоны, в дверях появилась и Марина. Осторожно прикрыла тяжкую створку. И куда теперь? Вспомнив наставления Иосифа, «от двери направо, Марина», побрела к железной, выкрашенной в зеленое, остановке. Автобусы в деревню не ходили, но, по уверениям Бродского, даже с утра здесь можно было словить попутную машину.

В дороге думала о Мите — тем чаще, чем дальше от него, и вот вспомнился вновь. Сидит за рабочим столом, косо обернувшись, недоумение в глазах: мгновением ранее сообщила, что им следует взять паузу. Она уедет на несколько дней или больше; хочется побыть одной… Покачал с сомнением головой.