Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

class="p1">Ели, вспоминая друзей. Иосиф пытался шутить — это были шутки горожанина, внезапно прозревшего, познавшего в деревне саму суть, и считающего теперь, что имеет право насмехаться над городским укладом. Марина чувствовала себя скованно, но вскрикивала смехом даже на сомнительную шутку. Потекла первая из зажженных свечей. Взглянув на нее пристально, попросила:

— А давай все-таки запалим керосинку?

Смену освещения исполнили слаженно, как в былые времена — гибко выгнув спину, Марина дула на парафиновое пламя, он же, ломая спички, чертыхаясь, поджигал фитиль.

— Вот и славно, — сказала она, когда в темноте разгорелся свет лампы.

Со сменой источника огня изменились будто и стены, и даже текст на пожелтевших газетах. Казалось, что застолье перенеслось в другие декорации, в похожую, но все же иную избу. И двое, сидящие сейчас за столом, веселы, раскованы; возможно, хотят друг друга — оба.

— Вот теперь и я почувствовала себя крестьянкой.

Бродский тут же потянулся к ней, словно подала невидимый сигнал. Упреждающе, грозно остановила:

— Иосиф…

— Хорошо, хорошо, Мэри. Как скажешь.

Расстроенный, налил себе водки еще, вознес перед грудью стакан. По-крестьянски, чуть оттопырив локоть — простонародный, незнакомый ей ранее жест, явно появившийся только здесь. Замер на мгновенье. Словив встревоженный взгляд Марины, ограничился парой сдержанных глотков — лицо обескураженно скривилось, как у девицы, впервые вкусившей огонь сорока.

Несколько глотков сделала и она, тепло разливалось по телу. Иосиф смотрел на Марину в нетерпении: весь день она будто от него ускользала. Словно бы и не она, а ее тень; не доехала, трясется в поезде — но, опережая событие, он ярко, волнительно домысливает ее существование в своих чертогах. Вот прикоснулся ты к ней, и она обернулась, взглянула обещающе — но в следующий миг уже стоит выжидательно в другом конце избы, одетая для прогулки.

Впрочем, впрочем, думалось Иосифу, так было всегда, еще в Ленинграде. Да, почти всегда так и было. Ее лицо, как с почтовой марки, с легкой печатью отстраненности. Будто не столько живешь с нею, сколько видишь об этом фильм. Гуляют ли вдоль канала, занимаются ли любовью, ему всегда хотелось ущипнуть себя: с ним ли она еще.

Но вот уже грянула темнота, а Марина все здесь — а значит, поезд ее пришел, и она действительно существует, присутствует в этой избе, Иосиф. И приведи сейчас Пестеревых, те подтвердят: да, Оська, к тебе баба приехала, она здесь. Здесь, да не здесь — не дается, ускользает; и образ ее, будто яркая картинка с обложки журнала, режет взгляд. Как отец, выходя из темени своей фотолаборатории, невольно щурился на свет — так и ему все хотелось сощуриться на облик любимой, даже сейчас, когда два человека объяты зыбкой, непонятной полутьмой.

Бродский попытался подкрутить фитиль керосинки, сделать нервно дрожащее пламя ниже — перекрутил. Огонь погас, лицо любимой отступило в темноту, словно сделала шаг назад, манило белым овалом. Марина поняла его маневр по-своему:

— Что ж, будем спать.

Сказала это ровным, не сулящим продолжения голосом. Повернула голову на светлую сторону избы, туда, где белела ее безгрешная постель. Он повернул свою — на темную, где чернел в ожидании его тела топчан. Как перейти границу между двумя мирами, как увлечь Марину с ее светлой стороны — на свою темную? Или наоборот — с ее зыбкой на свою ясную? Как понять — где какая?

Сказал, махнув рукой на гостевой топчан:

— Забыл предупредить… там местная живность буйствует. Клопы-с. Ночью у тебя будет с ними знатный секс: впиваются в тело будь здоров.

Она улыбнулась, Иосиф почувствовал это даже в темноте.

— А у тебя что же, по-другому?

— Твоя стена к Пестеревым. Где теплее, там и клопы. Моя — холодная.

И тогда она спокойно сказала:

— Что ж, тогда ляжем вместе. — Помолчав, добавила: — Уж лучше буйствовать с тобой, чем с клопами.

У него перехватило дыхание — вот так, просто, все и решилось. Поупиралась — и сдалась на каких-то постельных тварях. Марина первой пошла в сторону его лежанки — как же славно, как здорово, что бог придумал кровососущих. Аккуратно раздевалась, сразу складывая свое на стул. Плавные движения рук, без стыда и смущения — так жена ежевечерне облачается перед мужем в костюм Евы. И казалось, должен быть броситься к ней немедля, но в такие мгновенья на Иосифа накатывало словно бы благоговейное онемение — наблюдал, смакуя каждое движение. Не торопись. Спокойнее. Она здесь, здесь.

Здесь.

Сомкнули губы, Иосиф набросился на нее жадно, торопливо, будто опасаясь, что передумает. Откидывая пряди волос с ее лица, вглядываясь в глаза, шептал простые, но важные слова — наслаждаясь, что хоть теперь-то без рифм. И тогда словно бы начинало разгораться в темной избе иное свечение — не аморфное пламя парафина, не тусклый керосин, но свет, поднимающийся из чресел.

И все же она передумала.

Ведь уже почти раздвинула под ним колени — но что-то сломалось, стало не так. Марина стремительно выбралась из объятий, спустила ступни на ледяной пол, перехватила рукой голую грудь. Петляя мелкими шажками, словно обегала невидимые препятствия, перебралась на соседний топчан. Юркнула под старое, пахнущее мышами одеяло. Уже оттуда сказала:

— Прости…

Подумав, добавила, чтобы понял правильно:

— Мне нужно привыкнуть. Не сейчас.

Лежала, повернувшись к нему спиной, лицом к стене, гулко стучало сердце. Вдруг подумалось — вот если последует сейчас за ней, настырно прильнет к спине, тогда-то все и будет. И кровь вознеслась к щекам, и тело запело, готовое к любви.

Но не пришел.

Ярко вспыхнула и погасла спичка, затрепетал огненный глаз сигареты.

— Дистанции, да? — невозмутимо сказал Иосиф из темноты. — Дистанции…

Марина молчала, Иосиф курил. Мелко дрожа ноздрями, она считала и вдыхала его выдохи — и в эти минуты дым, с которым яростно боролась в Комарово, был желанен. Он докурил сигарету, затем целую вечность возился, туша окурок о жестяное дно консервной банки. Вскоре он спал — а Марина, постепенно себя успокаивая, еще долго лежала с широко открытыми во тьму глазами.

4.

После молчаливого завтрака, глядя примирительно, Марина сказала:

— Знаешь, ночью обошлось без клопов, без живности этой вашей, — не удержавшись, добавила с полуулыбкой: — Никто-то ко мне и не пришел…

Посмотрел на нее с мрачным юмором:

— Не захотели тебя, да? Разборчивые они у нас, не обессудь.

— Ну прости, прости. Мир?

Смотрел на нее сдержанно-холодно, и все же мелькнуло теплое в глубине взгляда:

— На службу пора, вернусь часа через три. Но лучше бы через два… — Добавил, усмехаясь. — Кстати, работаю на навозе. Так