Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

— Сказка, — повторил он. — Нет, знаешь, ты и впрямь в моей жизни… не знаю…русалка морская, что ли…

Нежданное слово напомнило ей темные воды залива, стало неуютно.

— Нет, Иосиф, не буду я твоей русалкой!

Будто и не расслышал:

— Тебя то вынесет волной на берег, то унесет обратно в морские пучины. А я сижу на песке, сижу и все жду, дурачина, когда же появишься снова.

— Нет, — сказала она. — Не сидишь. Скорее нервно ходишь взад-вперед. Куришь. И при этом в джинсах.

— А пожалуй, что и так, — засмеялся он.

5.

«Волшебные деньки» подходили к концу, а беседу, что так настойчиво представляла, пока ехала в поезде, разговор, все фразы которого были тщательно обдуманы, сложены, не раз взвешены — так и не состоялся. И вот уж идут «с прощальной прогулки по окрестным нивам и полям», в которую позвал Иосиф. Не умолкал почти всю дорогу, восторженно вещал про Одена: переводил его стихи и в одно мгновение ему «вдруг все открылось — Время милостиво к тем, кто отдал всего себя Языку». Слушая Иосифа, рассеянно кивала. С тревогой понимала: ее приезд воспринят им иначе — как первый шаг к возобновлению отношений.

Вдруг замолчал. Удивившись, взглянула на спутника. Шагает с отсутствующим лицом, подняв плечи, глядя нарочито вперед. Их сразу окликнул женский голос:

— Здравствуйте!

Бродский обернулся с показным удивлением.

— Товарищ Бродский… Иосиф, вы меня не узнали?

Высокая, статная, настоящая северная красавица, ярко-желтое пальто режет взгляд. Русые волосы распущены, а не забраны в косу, как у деревенских, берет над голубыми глазами. Явно не из местных.

— Простите, не припоминаю, — сухо откликнулся Иосиф.

— Я Анна, из Коноши, работаю в библиотеке… Вы книги у нас берете!

— Ах, ну да, Анна… Конечно же… — Бродский закивал. — Как я мог забыть, простите.

Но он узнал эту девушку, конечно же, узнал.

— Давно не появлялись, Иосиф, — с ноткой игривости сказала Анна. Марину она будто и не замечала.

— Ко мне невеста, знаете ли, приехала, — ответил с некоторой резкостью, церемонно склонившись в сторону Марины. Представлять девушек друг другу явно не собирался.

— Это хорошо. А я к родственникам заявилась. Живут через три дома от вашего.

— Ну, всего хорошего, Анна…

Иосиф развернулся, больно взял Марину за локоть, повел: словно бы старался поскорее увести с этого места.

— Иосиф! — донеслось уже в спину. — А к нам в Коношу новое кино завезли, «Гамлет», Козинцева. Отличный фильм. Быть или не быть… Очень хвалят!

Иосиф, не оборачиваясь, не отвечая, спешно уводил Марину к дому, а Анна все не останавливалась, в голосе ее ощущалась легкая дерзость, и даже вызов:

— Приходите со своей… невестой! Кино еще неделю крутить будут!

В избе Иосиф, казалось, не находил себе места. Пытался развеселить Марину, по-своему понимая ее озабоченность:

— Вот, шутка-загадка: существительное женского рода, начинается с «б», кончается на мягкий знак.

«Уже невестой назвал…» Марина злилась на себя саму, на свою нерешительность в эти дни. Брачное словцо, вырвавшееся в беседе со случайной прихожей, конечно, само по себе ни к чему не обязывало. Но показывало претензию на серьезность отношений с его стороны.

— Ну так как? Угадала? Назови слово!

— Назови слово?! Иосиф, меня поражает, каким грубым ты бываешь к людям, особенно за глаза.

— Да «библиотекарь» же! Совсем не то, о чем ты подумала… Разве не смешно?

— Нет, не смешно. И у этой шутки — борода по твое колено.

— Ты не подумай. Девица… просто так, знакомая.

— Я и не думаю. Иосиф, в конце концов, тебе не нужно оправдываться — просто не в чем. У меня и в мыслях такого не было — претендовать на твою верность.

Помолчав, уже остывая, добавила:

— И, конечно, я тебе не невеста. Не смей так называть меня на людях. Договорились?

Высказавшись, почувствовала себя спокойнее.

— А хочешь, Марина, в самом деле, сходим на «Гамлета»? Там ДК, роскошный зал, по местным, конечно, меркам. Да что нам Гамлет — будем сидеть на заднем ряду, и просто целоваться, пошло этак, взасос…

— Завтра, Иосиф, — говорила ему, но словно напоминала и себе. — Завтра ты меня проводишь.

Кивнул с печалью — на неприятное, неизбежное.

— А может останешься? Хоть на пару дней.

Вздохнула, посмотрела на него с жалостью. Почувствовав слабость, он тут же затеял любовную атаку, полез к ней «под свитерок, погреться».

А может, высказать? Прямо в эту минуту? Хороший, удобный момент, и встреча с русоволосой красавицей даже на руку: у него — своя жизнь, у нее — своя. Почти проговорила про себя скороговоркой, что было заучено в поезде, и тут же, впадая в панику, поняла: не смогла в эти дни, не сможет и сейчас. Будет ли еще время? Завтра? Да, завтра. Так будет лучше — отложить на последний день, выпалить прямо перед отъездом. Чтобы не нарушить мнимое волшебство момента, в коем пребывал в эти дни Иосиф.

— Не могу, милый, не останусь. Там Митя. Ждет…

Руки, осторожно мявшие под свитером грудь, остановились.

Не упоминать это имя в разговорах, пусть даже изредка, они не могли. И всякий раз Марина шла на уловку, складывала брови жалостливым домиком, словно речь о коте, оставленном на время соседям — но трюк не срабатывал. Иосиф только хмурился, само имя причиняло ему страдание — произнесенное пусть и в уничижительном аспекте.

— Митя… К черту Деметра. Пусть горит в аду!

И кажется, у него возникло впечатление, что про Митю она упомянула специально, в пику его библиотекарше.

— Ну я не могу так.

— Со мной могла… Прости. Сорвалось.

После паузы, желчно:

— И я же еще должен просить прощения!

Но затем снова:

— Нет, все же прости…

Жарче, активизируясь, вновь запуская руки к ее телу:

— Ну извини, ляпнул, да.

Поцеловал ее — что ж, ответила. Попытался истребовать еще — отвернула его голову в сторону. Истомленный страстью, с расплющенными о ее пятерню губами Иосиф смотрелся смешно — покатилась сдавленным смехом. Завязалась простая любовная борьба, в которой Марина сдавала свои территории постепенно, с наслаждением оттягивая неизбежный финал. И когда почти готова была сдать пределы — сорвалась, с легким смешком, с постели, выбежала в центр избы. Цитата с картины Кранаха-старшего, любимой ими обоими, вырвалась сама собой:

— Всеми силами гони Купидоново сладострастие,

Иначе твоей ослепленной душой овладеет Венера[3]…

Тут только поняла, что и сама, как дева на той картине, стоит почти голая, в избе — почти темень. Темень плотная, деревенская,