Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

— Ты и есть Венера, — откликнулся наконец. — Радость Кранахова…

И добавил:

— А ну-ка отойди… Назад, отступи назад! — Иосиф делал нетерпеливые жесты обеими руками, будто выталкивал в самую темноту.

Марина сделала шаг назад.

— Дальше!

Отступила еще и на нее пал пучок лунного света.

Иосиф смотрел, казалось, с благоговением — на тело, светлеющее под лучом в темноте избы.

— А помнишь, как ходили на Данаю?!

— Конечно, Ося…

— Вот сейчас, именно сейчас я и понял тот сюжет! Ведь свет, падающий на Данаю, это не только о Боге. Это обо всех. И о нас с тобой… Я луч, а ты есть то, что должно, просто обязано принять этот луч.

— Иосиф Бродский — луч света, одаряющий собой убогую тьму, так? И не сомневалась…

— Нет, ты не понимаешь!

Бродский вскочил, ежась, заходил перед ней полуодетый, взад-вперед.

— Мужчина лишь тогда становится равен Богу, лишь тогда становится Юпитером, когда у него есть точка проекции. Ты — моя точка проекции, ты! Это как в кинотеатре! Люди сидят на каком-нибудь «Гамлете», смотрят свое кино. Ты полотно, я луч. Пронзая темноту, сияние нисходит на полотно — так и случается фильм. Но мерцание кинопроектора без полотна — мельтешение света, уходящее куда-то вдаль. Свет, рассеивающийся во тьме. Понимаешь?

Он беспокойно оглядывал ее, ожидая отклика, каких-то слов.

— Но и полотно без луча, пойми ты это, наконец, Марина… Лишь только кусок материи. Тряпка, висящая в темноте, не более.

Выступила к нему из своей глубины, обняла. Вдруг показалось, что не сможет исполнить свой замысел с задуманным разговором — просто потому, что не хочет.

— Фильму жизни моей без тебя, Мэри, не быть. Да, я — свет. Чувствую это. Но без тебя я — бессмысленный пучок света, непонятно откуда возникший, не знающий, куда ему приткнуться. Понимаешь?

Марина понимала другое — еще немного, и он добьется своего: все вернется на круги своя.

В эту последнюю ночь Иосиф овладел ею как-то сноровисто, основательно, по-мужицки, грубо придавливая к доскам. Была в нем крестьянская сила, увлеченность собственным ритмом, легкое презрение к женскому телу; это и возмущало, и возбуждало одновременно. И даже запах — не совсем свежий, будничный запах его тела, смущавший в первые дни, был теперь желанен. Возились долго — как селянин ведет за лошадью плуг, так и он вел свою партию — основательно, глубоко погружая орудие во влажную, содрогающуюся землю. Истомленные, заснули.

А под утро он ей приснился.

Иосиф стоял у кромки свежевспаханного поля, враждебно вглядываясь вдаль, в сторону ощетинившегося леса.

— Марина! Марина! — глухо, однообразно, с тоскливой безнадежностью вскрикивал он.

Поразило, что не в своем привычном ватнике, а в городской одежде — щеголеватой, яркой, в какой прежде не видела никогда. Подошла сзади:

— Ты чего раскричался?

Вздрогнул, оборачиваясь, по лицу расплылась улыбка:

— Ах, вот ты где! Вот ты где! Я за тобой приехал!

Фраза поразила ее даже во сне.

— За мной?! Но я у тебя в гостях!

— Я за тобой приехал, — все повторял он, обнимая, стискивая до хруста костей, — слышишь, за тобой!

Проснулась — в темноте и в тревоге, гулко колотилось сердце, отбивая серебряными молоточками в темя. В одном из окошек избы намечался рассвет, другие же были еще темны: она словно продолжала смотреть сон. Деревня оживала. Брехливая собака забивала в дальние пласты Вселенной, нависающие над деревней, отчаянные, звонкие гвозди лая. Пробуя голос, вскрикивали петухи, на заднем дворе мычала корова, звякало ведро — Пестеревы готовились к утренней дойке.

Иосиф спал крепко, безмятежно, счастливо — совсем не похожий на гонимого поэта. Вспомнилось: «Марина, здесь такой здоровый сон!» Немного повозившись, заставила заснуть и себя: перед дорогой следовало набраться сил.

6.

Деревенское молоко не нравилось ей никогда. Было чувство брезгливости к тепловатой жидкости, только лишь вынутой из внутренностей буренки. Но было утро прощания, Иосиф, сбегав куда-то, вернулся с оттопыренным у пуза ватником — торжествующе вынул трехлитровую банку, наполненную белым.

— Вот! Настоящее, парное… У Пестеревых уж, поди, второй надой. Будешь потом рассказывать!

Иосиф сдвинул в сторону листки своих черновиков, заполнил грани стакана. Взяла его двумя руками, поднесла к лицу, подняла плечи, зябко и благодарно, задумалась. Не кофе в постель, но почти. Приятно. Сделала несколько глотков, затем еще — борясь с глухими спазмами отторжения, стараясь, чтобы этого не почувствовал Иосиф.

— Спасибо!

Поставила недопитую посудину на стол. Он внимательно смотрел на ополовиненное стекло, будто решая вечную дилемму — наполовину ли полон этот стакан или же пуст? Теперь-то, после нескольких дней, проведенных вместе в этой избе?

— Не понравилось?

— Что ты! Оно замечательное!

— Скоро будет машина.

Произнес со значением в голосе, намекая — кое-что осталось недоговорено.

— Да. Готова.

Ответствовала, как бы и не замечая его интонаций.

— Посидим на дорожку?

— Отчего ж не посидеть.

Простой народный обычай «посидеть на дорожку», в городе ее раздражавший, здесь воспринимался как должное. Марина села на «свой» топчан, рядом с собранным чемоданом. Иосиф передвинув стул, чтобы быть перед ней. Смотрел на нее прямо, спросил, наконец:

— Так ты приедешь?

Повисла пауза. Что же, настал момент, когда откладывать некуда.

— Иосиф… Я… Нет, не приеду, — сказала Марина. Подумав, веско добавила: — Совсем.

И сама удивилась — тяжелая речь уместилась в несколько слов. По его глазам поняла — осознал. Вздохнул с обидой, задумался было о словах — как возразить, что сказать? — но раздался шум подъехавшего грузовика, окликнул нетерпеливым сигналом. Иосиф с излишней резкостью схватился за поклажу.

— За нами. Идем?

Марина встала.

— Ты иди, я следом.

Выскочил почти поспешно. Сразу как вышел — выдохнула: сказала.

Прошлась по комнате, провела рукой по столу, как бы запоминая прикосновение. Когда Иосиф был рядом, всегда чувствовалось напряжение — словно наэлектризован, а она подключена к нему невидимыми, гудящими словно медь, проводами. Когда оставались наедине, это чувство не отпускало почти никогда. И вот сейчас не проходило странное ощущение: хотелось проститься с Иосифом, с его избой — но проститься без него. Задержалась взглядом на печатной машинке… Ах, этот неистовый, славный посредник в любви! Посредник, рассказавший о чувствах хозяина больше, чем сам поэт. И даже в эти дни небывалой близости, в минуты, когда Иосифу хотелось Марине сказать что-то особенное, он бросался не к ней, но к этому агрегату. Что-то мыча, почти напевая себе под нос, он впечатывал и впечатывал в чистый лист бумаги дрожащую, нервную словесную нить, которая должна была