Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

Марина смотрела на него, будто и не раскаиваясь — но прежде, чем вскипело возмущение, отвела взгляд, подтянула по себя ноги, сжимаясь в комочек, и теперь выглядела, точно побитая, брошенная в угол кузова собачонка.

До поезда на Ленинград оставалось пара часов. Бобышев стоял перед витриной станционного буфета. Все еще трясло от ледяного кузова машины и словно бы безучастного лица любимой: за всю дорогу не перемолвились ни словом.

Девушка в белом колпаке, стоящая за прилавком, сочувственно следила за его подрагивающим лицом. Вкус малой победы на губах иссяк, а тяжкий кубок поражения еще предстояло осмыслить и испить. Что же будет дальше? Он невольно усмехнулся. В эту минуту он не мог себе ответить и на куда более простой вопрос — какой выбрать напиток. Так что же взять? «Пшеничную»? Или «Столичную»? Банально «Русскую»? Или все равно?

Нет, в этот день было не все равно.

На бутылке с простой голубой этикеткой, что в итоге истребовал у буфетчицы, красовалась значимая, соответствующая моменту цифра 95 % и надпись: «СПИРТ питьевой».

Поллитровый сосуд почти воткнул горлом в граненный стакан. Обжигаясь, сделал несколько глотков. Пока огненный ком летел в желудок, в голове мелькнула — но только мелькнула — мысль, что если влить в себя все 0.5, то это все, смерть…

После буфета отыскал в станционном помещении Марину. Сел, нахохлившись, рядом. Какое странное название — «зал ожидания». Умеют ли ждать женщины? И чего вообще от них ждать? Она взглядывала на него с опаской, словно опасаясь внезапного скандала, но он, постепенно пьянея, молчал, сидел, не шелохнувшись, пока не объявили поезд на Ленинград.

Обустраивались в вагоне — а Бобышев все молчал. Марина начинала посматривать на него уже с тревогой, но он молчал, молчал, лишь иногда с печальной укоризной кривя рот. И лишь после того, как дернулся, набирая ход, состав — что-то дернулось, обрушилось и в его душе. Огненный ком спирта полез наружу соплями и слезами; сжав руки коленями, мерно раскачиваясь, он выбрасывал и выбрасывал ей в лицо слова с вопросительными знаками. Зачем? Почему она так поступила? В чем же он перед ней провинился?

Митя спал — в нелепой позе, наверху, постанывая так громко, что даже привыкший ко многому проводник, проходя по вагону, поглядывал на них криво. Смотрела на его руку, свесившуюся с полки, покачивающуюся, в такт движению поезда, как маятник часов — тик-так, так-так… Понимала — их с Бобышевым время почти закончилось. Заканчивается прямо сейчас, в эти минуты. И пусть по ее вине, но, как ни странно, все, что ощущала сейчас к Мите — холодная ярость.

Только ярость, и больше ничего.

Все эти дни — а тем более ночи — пока была здесь, она испытывала вину перед Бобышевым. Чувство, нараставшее с каждым витком суток, стало почти оглушительным в те минуты, когда Дмитрий объявился в Норенской, и они шли по сумрачной дороге к лесу. И вдруг здесь, в поезде, все изменилось. Вначале даже не понимала, почему, почему в ней так отчаянно бурлит злость — к очевидно невиновному человеку, — но постепенно понимание все же приходило.

Ее терзали странные, противоречивые ощущения, пока ехала сюда. Несомненно, ей хотелось утолить чувство вины перед Осей. Поддержать его. Она была виновата — и просто не могла не сказать ему «прости». Сказать это не в шум телефонной линии, когда на тебя глядит несколько пар любопытных глаз — да и на него, вероятно, тоже. И не в боязливом письме — ровные буквы, ряд фальшивых восклицательных знаков. А по-настоящему, вот так, наедине, глаза в глаза… Допускала даже постель — но понимала, что, так или иначе, на этом нужно будет поставить точку. Точку яркую, выразительную, красивую. И ведь почти удалось — шла к грузовику, понимая, что на этот раз действительно все, их отношения с Бродским завершены. Иосиф в прошлом, и ей оставалось сделать к своей новой жизни всего лишь несколько шагов.

А потом появился Митя.

И возник этот ненужный скандал. И потом, там, на дороге — она просто вынуждена была сделать шаг к Иосифу, пообещать, что вернется. И она вернется к нему в деревню — потому что дала слово. И получается, все, чем жертвовала, чем мучилась — все оказалось напрасным. Приехала в Норенскую с тяжелым камнем в кармане, но этот камень немыслимым образом оказался краеугольной плитой в фундаменте, заложенном под новый виток их отношений с Бродским.

Тут же явилась отчаянная, пугливая мысль — а не ищет ли для себя оправданий? Что, если на самом деле искала предлог — вернуться к нему, гонимому? Нет-нет, это невозможно…

Митя вновь застонал, взглянула на него с испугом. Утром он проснется, откроет глаза, вздрогнет, все вспоминая и вновь ее оглядывая — но уже новым, брезгливым чувством, которого прежде никогда не знала в его глазах. Интересно, простил бы он — обман, измену? Она бы на его месте — никогда. Иногда лучше и не знать ничего. «Идиот, — думала она, — какой же идиот. Сделал только хуже!» И потом: «Хуже для себя же».

Понимала, что расстанутся сразу же, по приезде в Ленинград — и от этой мысли стало легче.

Смерть и жизнь

1.

Тяжелая поступь времени, грохот желтых каблуков Солнца, ворвавшихся из дурного сна в дурную же явь, заставивших пробудиться. Долго лежала с закрытыми глазами, чувствуя себя мертвой, плоской, никому не нужной. Что ж, могла позволить — был редкий день, когда в квартире, обычно многолюдной, просыпаешься одна.

В танцевальном зале вовсю хозяйствовал утренний, да нет, полуденный уже луч, а Марина все не могла заставить себя подняться. Накануне долго ворочалась под тяжестью мыслей, не зная, как заснуть: ночные демоны — но кто же виноват; сама и виновата. Сон выдался кратким, беспокойным. И вот лежала теперь, чувствуя, как в памяти огненными цветами расцветает прошлое. Стучало в висках, билось сердце, обида обвивала горло серой змеей. Как будто все было вчера — и нет никакого завтра.

Поднялась, наконец. Умываясь, рассматривала себя в зеркало, выискивая морщинки, перебирая прожитые годы. Ныне год 1971-й, она в возрасте Христа. Сколько они смогли продержаться? Подумалось вдруг — мысль плоская, но верная, — что любовь, как мыло в руках: свежее, душистое поначалу, как же быстро оно превращается в скользкий обмылок былых чувств; и как легко окончательно его выронить.

Нет-нет, она дала Бродскому шанс — в год, когда вернулся из Норенской. Поначалу было непросто. Была и тяжесть на