Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

собой, осмысливая этот внезапный зов. Приглашение от Ахматовой, искусительницы, подтолкнувшей ее к опасной мысли, опрокинувшей их с Иосифом жизнь; да еще так, что она восприняла суждение как собственное. Ох, нет! С поэтессой она внутренне уже простилась. Распрощалась навсегда.

— Так что мне передать?

— Только пожелания выздороветь, — ответила Марина.

И все же отправилась к Ахматовой — борясь с нежеланием ее видеть. И что странно, одолеваемая еще одним непонятным чувством — словно бы с желанием испросить у нее совета, почти благословения, в отношении их пары. И это у той, что разрушила их судьбы! Прежде чем решиться на визит, много о нем размышляла, порой забываясь в воображаемом яростном диалоге. Что ей хотела сказать Ахматова? И что она тогда бы ответила? Размышляя, почти не заметила, как созвонилась, договорилась о дате, времени. И вот уже одевается, идет по улице, едет в троллейбусе: было понятно, куда. Подходила к дому поэтессы, вспоминая ее квартиру как черно-белый рисунок — с одним лишь цветным в ней пятном: рыжей головой Бродского. Дверь открыла помощница. Благожелательно взглянула:

— Раздевайтесь. Я предупрежу.

Первая минута прошла в неловком молчании. Марина устроилась на стуле в опасливом отдалении, ожидая начала диалога от хозяйки — поскольку приглашена. Голова Ахматовой тяжело возлежала в подушках, пожилая женщина смотрела на нее больным взглядом, словно и сама ждала каких-то слов — ободряющих, добрых… Что говорят в таких случаях визитеры? Будет ли прилично, если она, Марина, промолчит?

Кажется, обе уже понимали, что ласковых слов от гостьи ждать не стоит.

— Злишься на меня?

Как-то вдруг старуха перешла на ты. Марина резко помотала головой.

— Знаю, девочка, злишься… Я бы на твоем месте злилась, ох, как бы я злилась.

И снова замолчала. Полное, величавое лицо обрело задумчивость, почти отстраненность от мира. Пауза явно затянулась, Марина чувствовала себя лишней — в доме, в котором постепенно замирала жизнь, в этой сужающейся комнате, в которую закована была больная. Вот и свиделись напоследок. Зря, зря она пришла. И кажется, ей пора. Девушка встала.

— Сядь, — сказала Ахматова. — Посиди. Свидимся ли еще.

Поколебавшись, Марина села. Ахматова заговорила почти страстно:

— Ах, если б знали, из какого сора… Стихи растут из предательств, измен, из простой, повседневной человеческой боли. Только тогда эти стихи — настоящие, тогда они состоялись. В каждом из нас есть комок боли, в каждом. Стихи — разновидность совместного плача, они облегчают боль. Вот потому и нужны поэты. Только тот может быть поэтом, кто сам носит в себе эту боль, понимаешь? Носил ли Иосиф эту боль до тебя? Немного, ровно столько, чтобы стать известным в пределах нескольких студенческих аудиторий своего города. Кто же подарил ему боль, достойную вселенских пределов? Ты, девочка, ты. Мать родила его человеком. Но поэтом родила его — ты!

Марину задела самооправдательная интонация ее речи — «ты подарила». Да не будь Ахматовой, и в голову не пришло бы сесть в тот мерзлый поезд, доставивший ее в другой год и другую судьбу, разделивший жизнь на две половинки. Но вот сейчас, перед смертью, великая словно бы самоустранялась от случившегося, настойчиво повторяя: ты, ты, ты.

— Храни тебя Господь, — сказала Ахматова, драматично возвысив голос. — Иосифу повезло с тобой. Только у тебя и хватило бы мужества предать его.

Фраза хлестнула как плетью, Марина внутренне окаменела. Старуха же как ни в чем небывало продолжала:

— Это было больно, знаю. Но разве был другой путь?

Тут-то и вырвалось у Марины, что хотела сказать:

— Но как же я? Как же мы? А право на любовь? Ведь я просто хотела счастья — себе, ему…

Вспоминая после, понимала — тот ее выкрик выглядел жалко.

— Взгляните-ка на меня повнимательней, — Ахматова снова перешла на вы. — Я хороша как поэт, знаю. Но можно ли меня назвать счастливой? Много ли вы знаете счастливых поэтов? Говорила и говорю: тот, кто пишет стихи, теряет право на счастье. Но и тот, кто любит поэта — тоже теряет право на счастье. Поэзия — это осознанное служение боли. Твоя задача — заставить любимого испить кубок горечи. И повторюсь: боль невозможно разыграть. Это не театральная сцена, и тем более не подиум в каком-то там танцевальном зале. Итак, боль невозможно сыграть — ее можно лишь привести в исполнение.

Видя, как исказилось лицо Марины, Ахматова добавила:

— Девочка, девочка… Ты даже не понимаешь, как прекрасна была в том поступке. Как много для него сделала! Но поступок тот тайный, а значит настоящий. Никто и никогда его не поймет. Забудется ли он? Нет! Иосиф так и не простит. Тебя будут обвинять до конца твоих дней — но ты сможешь пройти это, сможешь. Вот что я хотела сказать.

Едва сдерживая слезы, Марина выбежала их комнаты. Выбегала из квартиры, из парадной, с сожалением понимая, что снова впустила в себя отраву ядовитых словес; и что должна теперь как-то опровергнуть, что-то противопоставить таким речам. Тогда-то и всплыла в сознании благостная, как из рекламы, картина счастливой семьи — в которой нет никакого намека на боль; в которой лишь свет, Марина да Иосиф; и в которой, конечно же, должен был бы появиться ребенок.

С Ахматовой больше не виделись. На похороны поэтессы Иосиф ездил один, запомнился эпизод по возвращении. Казалось, им владела не скорбь, но растерянность, словно и не осознавал до конца. И тогда Марина сказала, просто поддержать:

— Что ж, земля пухом!

Задумавшись, Ося веско изрек:

— Знаешь ли ты, что у римлян эта фраза несла ровно обратный смысл? И что ею, скорее, проклинали усопших?

И зачем-то принялся объяснять: что-то там о диких собаках, без труда разрывающих легкие земли. По этой причине в последних хоронили лишь плебеев да рабов. Бренные кости патриция же находили упокоение в почвах исключительно жестких, каменистых. Внутренне улыбнулась, кивнула, но свое пожелание не отозвала. Что ж, пусть будет так, думала про себя. Пусть будет так!

2.

В недолгую пору совместного проживания Бродский много писал — и еще больше курил. После Норенской стал курить особенно часто, по-прежнему делая это с некоторой картинностью — впустив в себя дым, он будто забывал его выпустить; замирал с выражением благости на лице. Пауза затягивалась, да так, что замирала вместе с ним и Марина. Легко, даже не закашлявшись, Иосиф испускал, наконец, из себя белое облачко — выдыхала следом и она. Сигареты он распробовал еще в отрочестве, «чуть ли не ребенком, Марина. Каково?» И теперь, покинув родовое гнездо, Иосиф будто бы ощущал потребность заново