Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

пришла пора выбирать. Декабрьским вечером, ближе к новогодним праздникам, вновь к ней явившись, он несколько напыщенно зачитал стих прощания — расставания с той, другой: «Прощайте, мадмуазель Вероника». Но это им не помогло. Пожалуй, Иосиф сделал только хуже, в ней тогда окончательно что-то надломилось: стих, разлетевшись в списках и мгновенно ставший популярным, в каком-то смысле утвердил навечно и его измену, и ее боль.

Новый год встречали порознь. В первые дни 1968 года Ося явился с подарками для младенца. Как многое из важного случалось у нее в январе, не изменилось ничего и в этом: даже не развернув сверток, Марина объявила об окончательном разрыве. Все же пригодилась, пригодилась та фраза, которой римские матроны отправляли в отставку незадачливых мужей. Дачная подружка Динка встретила бы эти слова со вздохом, но Виньковецкий, скорее, с восторгом: ритуал римской свадьбы свершил свой круг.

— За подарки спасибо, я посмотрю, — сказала Марина. — И вот что, Иосиф… Твои вещи тебе — я ухожу.

Иосиф, конечно же, сразу все понял. В критические моменты жизни его лицо «семафорило», как он выражался — то заливалось краской, то мертвенной бледностью: и в тот миг ей это даже понравилось. Все еще осмысляя ситуацию, он быстро кивнул — тем характерным для себя, преувеличенным, исполненным недорогого трагизма кивком (и как это раньше не замечала в его мимике фальшь?). Выдержал добротную театральную паузу. И стал говорить что-то в ответ, торопливо, жалко, комкая слова — не слушала, да и он понимал, что его уже не слышат.

Но вот что высказала ему напоследок сама:

— Ося, ты изменился. Изменился за последние годы. Знаешь, что меня в тебе когда-то привлекло? Твоя дикая потребность в любви (и мне, девице, казалось, что я смогу тебе ее дать). Ты был сыт по горло той родительской брезгливой любовью, как любят свое родное, но неудачливое. Да, это была потребность в любви — но любви иной, настоящей, восторженной. Не понимала тогда, но хорошо осознаю теперь: ты не смог стерпеть, когда я от тебя отвернулась. Потому что это отшвырнуло тебя к тем болезненным истокам самого себя. К тому иссохшему руслу отчаяния, на берегу которого, скрючившись, ты был почти уверен в собственном ничтожестве. Я полюбила тебя за потребность в любви, которая превратилась у тебя позже, после Норенской — прости за откровенность — в потребность толпы. А значит, я тебе уже не нужна.

Произнесла ли она ему тогда эти фразы? Или же, спохватившись, прокричала уже про себя, когда Бродский ушел? С юности повелось: сначала яростно проговаривала про себя, чтобы потом высказать вслух. Но успела ли?

Пожалуй, уже неважно.

Закончив с утренним туалетом, Марина сидела за столом в большой комнате, словно окаменев, в благостной прострации человека, оказавшегося в выходной день наедине со своей квартирой. Спокойно ждала сына — мать забрала маленького Андрейку к родственникам с ночевкой, обещали вернуться днем, а значит будут вот-вот. А завтра приедет из командировки и отец. Семья вновь воссоединится, и ведь это важно: да, у нее есть семья. Пусть и без Иосифа, что раньше казалось немыслимым, но семья.

Была сосредоточена, вся в себе, все еще перебирая сцены из прошлых дней… Не пора ли остановиться? Пора, Ося, пора.

В квартире хлопнула дверь. Родительница и ее внук завозились в прихожей, раздеваясь — и даже оттуда дохнуло благодатью двух усталых людей, старого и молодого, обретших, наконец, покой своего дома. Раздался топот детских ног, на пороге танцевального зала, строя радостные гримасы, объявился Басманов, сын Иосифа.

— Андрейка! — выдохнула Марина.

И широко раскинула руки навстречу.

В новый свет

1.

Год 1972-й начался со звонка — а встречала его Марина у верной Норки. За новогодним столом сидела в том умиротворении, какое дает ясное понимание, как пройдет завтрашний день. И послезавтрашний. И тот, что через месяц. Было ощущение: вот новогодняя ночь, что наконец-то пройдет без событий — в блестках, мишуре и пустоте. Была в этом уверена, даже несмотря на то, что на соседнем стуле, не без умысла, обретался бородатый актер. Ее тарелка с розочкой, его — с синим силуэтом моряка. Приборы оказались рядом как бы случайно, но оба знали, что нет: их стулья сошлись за столом в порядке, определенным не судьбой, но твердой рукой Элеоноры. Марину, одинокую женщину с ребенком, что называется, «сводили»: служитель Мельпомены был холост, перспективен, «играет главные роли», наконец — «ты ему нравишься, очень».

И ведь этот актеришка успел Марине даже приглянуться. Выпив водки, все ронял тяжелый взгляд на ее бедра. Тоже выпила — ясная голова, но хмельное, дурное тело. Когда пересеклась с ним взглядом — возникла было даже волна сладостного согласия относительно ближнего будущего. Впрочем, тут же ее подавила: нет и нет. Только счастливая пустота… Эта ночь пройдет иначе: с бабьими разговорами на кухне, с ранним уходом в синеющее морозное утро. Говорили с соседом о разном, но запомнилась лишь пара фраз. Конечно, знал, кто она и чьей неверной подругой была, спросил о Бродском. Хотел знать — почему?

Ответила дрогнувшим голосом, припоминая измены Иосифа:

— Причины нашего разрыва были на его стороне.

— Но изменили-то вы.

— А потом и я.

Не смотрела на служителя искусств, но почувствовала, как под столом — словно бы участливо — тот накрыл ее кисть своей. Вздохнула, поразмышляла, но руку не отвела. Мужчина перевел пальцы на бедро, осторожно повел ниже. Брезгливо сбросив чужую длань с колена, Марина приподнялась и весело выкрикнула столу:

— Выпьем!

Осушила бокал и лишь тогда решилась: быть. Пусть и пустым, незначительным событиям в эту ночь — но быть. И уже не важно, кто потом вышел первым в ту соседнюю, пустую и темную комнату. Актер вжимал ее силуэт в белую стену, вкус его водочных поцелуев был и мерзок, и приятен одновременно — мужская, дикая, подчиняющая себе сила. Уже задыхалась, предвкушая его тело в своем — через час, другой, но это будет. Ну а потом вдали затренькал телефон, следом явилась осторожная Норка, тянущая за собой провод. Зажав трубку, глянула за плечо, нервно и даже как-то затравлено произнесла:

— Тебя.

Отвлеклась от актера. Степенно оправляя одежду, успокаивала дыхание — нельзя дышать в трубку загнанной лошадью. С веселой злостью подумалось — верно, Бродский о ней вспомнил. И вроде бы все между ними в прошлом. Но стоило в ее жизни случиться такой вот блудливой минутке — и будто одуревал, непременно звонил, словно чувствовал присутствие рядом с ней чужого