Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

строчки. Казалось, пиши не хочу. Но ведь нет! Может быть, это вот вечное борение, без него никуда? Мы так привыкли — запрети нам, и начинаем писать им в пику… С азартом писать, искать обходные пути. Но убери фигуру цензора — хватаешь ртом воздух, потому что привык ваять словеса только в борьбе. А если и пишешь, то плохо, тускло. Под гнетом пишется прекрасно, без него — ни слова. И конечно, сейчас у меня вопросы — как будет писаться самому? Нет, ты права со своим Вольтером. Куда я еду? Зачем? Жить здесь — немыслимо. И уезжать — невыносимо.

Вдруг резко повеселел. Будто исполняя давно задуманное, выложил на стол принесенный с собой пакет:

— А это подарок тебе, прощальный.

Распаковал нетерпеливо, словно предвкушая ее реакцию — вздрогнула, увидев двойной портрет. Тот самый, где они оба, в начале их отношений, стоят в этой комнате, по разные стороны стола.

— Разбирал вещи, увидел — и вот… Пусть у тебя хранится. Куда повесишь? — вытянул полотно перед собой на руках, критически вгляделся, затем по-хозяйски обвел взглядом стены.

— Не знаю. Посмотрим.

— Знаю, что никуда, вопрос был риторический. — Он все вглядывался в свой рисунок, будто увидел в нем что-то новое. — Но знаю хотя бы, что не сожжешь. Когда писал, и не думал, насколько практичная выйдет мазня. А?

Уловила колкость, но позволила себя втянуть:

— Что же тут практичного?

— Ну тебя тут видно сразу, не перепутаешь. А второй вот лицом неясен. Так что домысливай кого хочешь. Хочешь, это будет злодей Деметр. А не хочешь Деметра, надоел, допустим, ладно — пусть кто-то другой.

— Не надо, Ося.

Кажется, в этот момент и почувствовала, как понимается протестный холодок: письмо отдавать не будет.

— А помнишь Норенскую? — внезапно спросил он. — Конечно, помнишь. А я тем более не забуду.

Он посмотрел на нее пристально:

— Не забуду, нет. Особенно тот денек веселый. Тогда уезжала ты, теперь я… Надеюсь, в дверях не объявится сейчас Деметр.

— Не объявится, ты же знаешь.

— И тогда был уверен, а ведь явился, ворон, — нервно вздернул подбородок. — И что я все о нем да о нем?

— Согласна. Не будем ворошить.

Нет, письмо отдавать не будет — сейчас решила твердо. Зря писала.

— Да, Марина, да. Лучше о будущем.

Смотрел на нее долго, выразительно, прощально:

— Марина… А ведь можем и не увидеться больше. Ты прости меня за все, а?

Она молчала, и он требовательно повторил.

— Прости, да?

Она кивнула. Он успокоился, достал сигареты, закурил.

— Прости, что требую, так сказать, простить… Но хочу расстаться светло. Шел сюда, хотел просить ехать со мной. Не попросил, но считай, что попросил. Ведь знаю, что откажешь.

— Да.

— А я ведь и потом напишу об этом, в письмах буду просить приехать. Поклялся себе наперед — не писать ничего такого. И все равно ведь паду ниц. А ты откажешь. Или даже сделаешь вид, что не помнишь тех письменных мольб…

Перед уходом словно бы мялся, наконец, спросил, уже у порога:

— Если бы было позволено менять судьбы… Стала бы менять свою?

Голос его прозвучал глухо, словно был неуверен, нужно ли задавать вопрос. Да и прозвучит ли ответ, на который рассчитывал?

— Так да или нет?

Взглянула прямо. Чувствуя, как поднимается в теле дрожь, произнесла:

— Нет, Ося, я бы не стала ничего менять.

Лицо поэта стало жестким, коротко кивнул, словно ожидал именно этих слов. Из квартиры выходил осторожно, опасливо закрывая за собой дверь — словно покидал преисподнюю. Когда та затворилась, Марина окаменела. А ведь и вправду: видятся, возможно, в последний раз… Выскочив на лестничную площадку, крикнула отчаянно вслед:

— Постой! Я тебя провожу!

Вышли из подъезда вдвоем, уже с успокоенными, мягкими выражениями на лицах — как бывало в давние времена. И словно бы они снова пара. В глазах Иосифа мелькнуло озорное выражение. Нетерпеливым, почти хозяйским жестом остановил женщину, степенно идущую мимо. Неожиданно вынул из недр своей сумки отцовский фотоаппарат.

— Сфотографируйте нас! — попросил он ее. — Пожалуйста! Это очень важно!

Не сговариваясь, оба встали у той самой лепнины — меж масок, украшавших фасад дома. Бродский сделал зверское лицо, под стать мужской физиономии на барельефе; лицо же Басмановой приобрело легкомысленное, кокетливое выражение — под стать женскому образу. Пожилая интеллигентная женщина улыбнулась — в этой улыбке отразилось какое-то ее собственное воспоминание о молодости — и с видимым удовольствием нажала на кнопку.

4.

Настал день его отъезда — и оставаться в доме было немыслимо. Знала, что самолет Иосифа вылетает в два часа дня — сообщили общие друзья, — старалась не смотреть на циферблаты. После полудня не выдержала, почти панически выбежала в прихожую, будто спасаясь от невидимого, быстро разгоравшегося в ней огня. Одевалась наспех, покидала квартиру с облегчением. Вышла из дома, еще не зная куда побежит, но, когда обернулась по сторонам, глотнула с первозданной дикостью свежего воздуха — решение пришло почти сразу: на вокзал. Конечно же, на вокзал!

Марина ехала в электричке — в другую сторону от аэропорта. Порой оглядывалась в сторону воздушной гавани, все надеясь разглядеть тот самый самолетик; и в какой-то миг, кажется, даже увидела. Замерла, не дыша, и только сердце забилось в отчаянии — далекий, серебристый очерк самолета, уверенно поставивший крестик на ее голубых небесах.

Шла по Комарово размеренным шагом. Часть пути от станции за ней следовала дворняга — боязливая сука с пронзительным взглядом. Шагала опустошенная, понимая: тот ли, виденный в небе, или другой — но самолет Иосифа уже улетел. Почему-то было важно увидеть ту дачу — из песен счастливой зимы. Правильно ли это? Нужно ли? Шла по комаровскому лесу, точнее, брела во влажном, тягучем сумбуре памяти — полагаясь на память ног. Зная, что не подведут, найдут тропинку, выведут к нужному дому. Тот же лес, лишь чуть постаревший, сдавший вверх, но теперь она здесь одна — и нет того, кто уверенно увлекал ее некогда к счастью.

Еще издали заметила пугающий просвет меж деревьев, ощущение беды, тонкий запах гари. Ускорив шаг, почти подбегала к месту, где когда-то гнездилась радость — розовые стены стояли закопченные, второго этажа почти не было. В оставшихся окнах темень, крыша провалилась, из пепелища торчит печная труба. Среди раскиданной по двору мебели, предметов утвари бродила сгорбленная женская фигура — поднимала иногда что-то с земли и со стоном роняла обратно.

— Вы, что ли? Вы подожгли? Вы?! — загудел вдруг сзади скрипучий голос.

Марина обернулась с испугом — на нее осуждающе