Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

самца. Вот и сейчас: выпил, должно быть, отвлекся от одной из своих шлюх. Затянул, подвывая, свежий стишок — прежде непременно уверив присутствующих пьяненьким голоском, что тот написан под рождество. Потом задымил блаженно сигаретой из пачки с верблюдом — выдыхая в потолок. И лишь потом — вздрогнул, изменился лицом, вспомнил о ней. Все именно в такой последовательности. Марина все же спросила, прежде чем принять трубку:

— Кто?

Норка обратилась к актеру:

— Ты можешь нас оставить?

Казалось, это подтверждало догадки об Осе, но когда бородач вышел, подруга сказала — шепотом, округлив глаза:

— Да тебя иностранка какая-то требует…

Взяла трубку, настороженно прислушиваясь к чужому, явственному дыханию.

— Марианна?

Сразу тогда смутило, что женщина обращалась к ней непривычно — паспортным, почти чужим именем. Приправленное густым акцентом, оно звучало особенно чужеродно, будто бы не имеющим к ней отношения — и так трудно было отвечать.

— Да.

— Здравствуйте! — волнуясь, заторопился голос. — Очень приятно! Вы меня, конечно, не знаете, но я вас — очень хорошо, — здесь она коротко, неприятно хохотнула, и стало ясно, что она тоже не избежала в этой ночи хорошей порции спиртного, а то и двух. — Я хорошая знакомая Иосифа Бродского!

— Да, — повторила Марина, уже суше. Ей вдруг явственно представилась картина — яркая иностранка, развалившаяся на диване. Небрежно держит трубку красивыми пальцами, ноги в темных французских чулках, рядом — Бродский. Возможно, другой рукой она его обнимает. Силилась, но не смогла представить реакции Иосифа. Смотрит ли на подругу насмешливо, обмениваясь многозначительными взглядами? Или подался вперед, робко, страстно вперился в трубку? И зачем они ей звонят?

— Я Эллендея Проффер…

Марина молчала.

— Меня зовут Эллендея Проффер, — повторила она, — я из США.

Вследствие выпитого язык собеседницы заплетался, последнее слово далось особенно нелегко, и она повторила его еще раз, отчетливо, почти по буквам — С-Ш-А.

— Очень приятно, — сказала Марина почти неприязненно. — Вы по какому вопросу?

— О, я не сказала самого главного, — снова издала смешок иностранка. — Со мной мой муж, Карл Проффер, он издатель… Я, он — мы все здесь большие друзья Иосифа Бродского. И, конечно же, он тоже с нами. Мы сейчас у поэта дома — празднуем! Мы счастливы быть в СССР! — почти прокричала в трубку дежурную фразу. — И мы очень хотим, мы мечтаем с вами познакомиться.

— Прямо сейчас?

Несмотря на прояснение ситуации — Бродскому женщина только друг, — Марина все же не могла отделаться от чувства, что собеседница ей неприятна.

— Да, сейчас! — обрадовалась Эллендея, сочтя вопрос за согласие. — Вы не могли бы к нам приехать? Мы оплатим такси. И у нас есть бутылка джина!

И все же это было неожиданно. Задумалась, пауза затянулась.

— Марианна?

Там за дверью — полузнакомый актер, Норка, еще не разбитые окончательно в пух надежды на спокойный Новый год. Нужно ли начинать его с тяжелого — со встречи с Бродским?

— Марианна, вам было бы удобно, надеюсь? — настойчиво, но уже нотками обеспокоенности повторила Эллендея. После — серия шумов в трубке, и в ней возник нетерпеливый голос Оси. Едва обменялись поздравлениями, как поставил вопрос ребром:

— Ты приедешь?

— Нет, Ося. Не приеду. Не смогу. Не надо.

Почему-то решение возникло сразу же, как только услышала его голос. Помолчав, желчно вопросил:

— Ты одна?

— Нас тут много. Компания.

— Но ты — одна? С кем ты?

— Какое это имеет значение?

— Понятно, — вымолвил обреченно. — Ну что же. Тогда еще раз с Новым годом…

С облегчением ответила:

— С Новым! Счастья. Прощай.

Если разговор и имел последствия, то только в одном. Вернувшись к празднующим, потопталась у стула — молча, не глядя на актера, будто его здесь и не было. Тот задал какой-то вопрос, не отвечая, взяла бокал, долила шампанского — до краев. Сделала долгий глоток — во рту пересохло, — другой рукой подцепила тарелку с розочкой — и переместилась на стул, освободившийся рядом с Норкой. Но даже после этого не смотрела в сторону бывшего соседа — как отрезало. Подумалось, что изначально все же была права: пусть этот год пройдет пустым и, может, чуточку счастливым.

— Кто это был? — спросила Норка.

Весь праздник, пока она сидела с актером, подружка взглядывала на нее с задумчивостью. Будто зарождающаяся интрижка со служителем Мельпомены заставили ее вспоминать и пересматривать любовное прошлое Марины, — истории мужчин, которые так хорошо ей были знакомы. Марине же было не до актера. После телефонных переговоров впервые за ночь было тревожно — и хотелось быть просто ближе к подруге. Хотелось дружеского участия, каких-то вопросов, на которые можно отвечать небрежно, а другие и вовсе игнорировать.

— У Иосифа там целая делегация…

Элеонора почти взмолилась:

— Не уходи!

— Я остаюсь, — бросила взгляд на подругу, подтвердила: — Остаюсь, да.

— А он? — Норка покосилась взглядом на лицедея.

— А этому не судьба.

— Руки распустил? Видела. Хочешь, прогоню?

— Нет-нет… — И видя ее готовность к действию: — Нет, Норка, нет!

Марине так хотелось мира в эту ночь.

Актер ушел сам: пока вели женские разговоры на кухне, первым из гостей канул в пустоту морозного утра. Следом потянулись к выходу и остальные. Как-то незаметно остались с Норкой вдвоем. Вновь грянул звонок — «Возьми, тебя!» — но едва услышав Бродского, а он был навеселе, бросила трубку. Тут же перезвонил — беседу с ним вела уже Элеонора, но недолго — Ося вскипел, возвысил голос, и теперь подруге пришлось прервать разговор. Сидели молча, смотрели на телефон — к их облегчению, аппарат молчал.

— Может быть, напрасно с ним так? — осторожно спросила Норка.

— Как?!

— Трубки бросаешь. Дала бы ему шанс…

У Марины вырвалось:

— Он бабник, Норка, бабник! Развратник, и это уже не изменится. — Задумалась, встряхнула головой, заговорила сомнамбулой: — Знаешь, ему нужна слава, успех, куча баб, волосы которых, блаженно закрывая глаза, он будет ловить рукой у своей распахнутой ширинки. Они, Норка, будут течь мимо него бесконечным потоком — красивые, стройные, неизменно юные тела. И вот в старости, выбрав одно из них почти наугад, он позволит родить для себя ребенка…

— Еще одного? И ты говоришь об этом спокойно?

— Успокоилась уже. Перегорело.

Во взгляде подруги, казалось, взметнулась и все не оседала взвесь сожаления — давнего, терпкого, не из этих дней.

— Ох, Марина. А ты ведь его, подлеца, до сих пор любишь. Любишь!

И добавила:

— Слышала, за границу рвется. И на этот раз всерьез. Зачем? И, главное, куда? Говорят, нацелился в самое их логово! Все думалось, что это лишь игра. Что эти побеги за кордон не про него. Что жить не