Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

И куда? Вопрос резонный, но не хотела бы обсуждать. Это пауза, Митя, только пауза. Решено? И да, он не должен ее искать. Отвел глаза, не стал спорить, выяснять. Понимал ли тогда, что собралась к Бродскому? Вряд ли. Кажется, больше напрягло другое: впервые за год совместной жизни Марина вела себя отчужденно, что-то скрывала.

И вот она здесь, в Коноше. Былая решимость, почти одержимость предстоящей встречей с Иосифом, решимость, что она копила несколько месяцев и которую так бережно лелеяла в последние часы, пока поезд мчался к Норенской, улетучилась в один миг, стоило оставить вагон. Шла к остановке, укоряя себя — поступила гадко, низко. Надо, надо было все-таки сказать Мите! С другой стороны, — как? «Я уезжаю с Иосифу. Сможешь ли проводить?» Невольно улыбнулась, представляя реакцию Бобышева. Словно в зеркале, увидела себя со стороны: утро, заледенелая провинция, молодая женщина с чемоданом и эта неясная улыбка на лице… Что она здесь забыла? Холодный воздух, казалось, становился плотнее, встала, не дойдя до остановки нескольких шагов; мягко накатила паника. Как встретит Иосиф? Столько не виделись. Жить будут вместе, в его избушке? Конечно, вместе — эхом вернулся ответ, и к лицу прихлынула стыдливая краска. И если так — как объясняться потом, по возвращении в Ленинград, с Митей? И нужно ли говорить? Но ведь узнает — шила в мешке не утаить…

Рядом тормознул грузовик:

— Девушка! — донеслось привычное, а другие слова угадывались: — Вам куда?

— В Норенскую!

Произнесла почти не раздумывая, на автомате, потому что в последние часы ехала и путешествовала именно туда; все ее мысли были связаны с этим местом — в завершающие недели зимы. Седовласый шофер оглядывал цепким, любопытствующим взглядом, в глазах читалось: городская, с поезда.

— Садитесь, — сказал он.

Да нет, почти приказал.

Марина невольно оглянулась. Ленин с постамента почти требовательно указывал перстом в обратный путь, — на вокзал, к Мите, к той горькой станции, где высадилась больше года назад.

— Садитесь, — с нажимом повторил шофер; как убедилась позже, все местные были здесь словно бы в заговоре круговой поруки, — а Иосиф, конечно же, за год стал для них почти своим.

Как в тумане, все еще не веря, что сделает это, обошла нос машины. Дверь распахнулась, вытянулась рука, принимая ее чемодан: «А я-то думал, тяжелее будет!» Смутно кивнув, она по-бабьи подобрала полы пальто — никогда так не делала прежде, а здесь случилось само собой — и полезла в теплое нутро водительской кабины.

Иосифа увидела издалека: как и обговорено, встречал у администрации. Клочок земли перед ней исполнял роль деревенской площади и одновременно был чем-то вроде местной автостанции. В телефонном разговоре порывался «перехватить у поезда», она почти накричала на него: исключено! Волнуясь, говорила, что «произошли определенные события», что между ними «возникли дистанции». И вообще, пусть не воображает, если и приедет, то исключительно как друг. Да, просто поддержать! Раздражаясь, перебивал, кричал, что для него никаких дистанций не существует, и что вообще она все выдумывает…

И, конечно, был прав: дело не в «дистанциях». А в том, что мучилась, сомневалась, не была уверена до конца: должна ли, может ли ехать? Навестить Иосифа «по-дружески», пожалуй, не выйдет. Но ведь есть еще Митя, с которым, кажется, и расстались-то не вполне; какая-то ее часть была в уверенности, что вернется к нему, должна, — конечно же вернется!

Потому-то не проходило в дороге дурное предчувствие, возникшее, стоило лишь подняться в вагон. Словно комета, летящая в темном небе на мерзлую, покрытую снегами землю Иосифа — она и ждала этого столкновения, и одновременно страшилась. Хотелось иметь возможность в любой момент развернуть траекторию движения. И даже в тот ускользающий, призрачный момент, когда, выйдя из состава в чужом городе, отсчитывала шаги к остановке, — ведь и тогда оставались шансы отменить… Могла и не садиться в попутку. Но могла ли?

Вытянув из серого ватника голую шею, Иосиф недвижно, как деревенский гусь, смотрел на прибывающий грузовик. Седовласый одобрительно усмехнулся.

— Жде-ет! Ваш?

Не нашлась, что ответить, недовольно повела плечом.

— Вот сейчас и узнаю.

Неуверенно вглядываясь в стекла подъезжающей машины, и все еще не веря, что за ними Марина, Иосиф воздел в робком приветствии руку.

— Ва-аш, — без тени сомнения провозгласил шофер. — Гляньте-ка на него. Волнуется! Жених…

Помня давешний разговор о «дистанциях», Иосиф сохранял выдержку: слал гостье улыбку, но к машине встречать не мчался. Одобрительно это отметив, Марина спрыгнула с подножки, шоферские руки вернули ей чемоданчик. Направилась мерным шагом к «деревенском отшельнику», каким величал себя в письмах. И даже теперь не шелохнулся — но в глазах, словно у дрессированного пса, ждущего только команды хозяина, искра ликования.

— Ну здравствуй, — сказала Марина.

Ватник, кирзовые сапоги, кислый запах от шеи; вид у поэта был не просто колхозный, а нарочито колхозный.

— Здравствуй, Маринка, — необычно, никогда так ее не называл, с какими-то деревенскими интонациями отозвался он. — Приехала — и теплом повеяло. Весна нагрянула в наши края!

Тут только пришел в движение, обнял, попытался поцеловать, — отстранилась:

— Идем?

Поспешно кивая, Иосиф подхватил поклажу, суматошно указал вдаль, на конец улицы, «мои чертоги там», и вот они пошли; и только теперь взревел за спинами мотор грузовика. Машина обогнала идущих, едва не забрызгав грязью, уже не глядя в их сторону, шофер ухмылялся в свои мысли. Несомненно, он не мог пропустить подробностей этой встречи — и вечером о ней будет в деталях знать вся деревня.

3.

Там, в городе, часто пыталась представить деревенское существование Иосифа — но вот и сама здесь. В селении, приютившем изгнанника, в самом сердце его новой жизни. Подошли к избе, выглядевшей чуть более основательно, чем прочие — на крепком фундаменте, с пристройкой, в каковую и определили Иосифа. Высокое, в пять ступенек, крыльцо, в сенях кадка с водой, бесконечные ведра по стенам, грабли-лопаты в углу. Одна дверь в хозяйскую, вторая к жильцу: склонив голову перед дверной притолокой, Бродский первым шагнул к себе. Сразу утвердил в углу чемодан гостьи: в движениях сквозило спокойствие, основательность и даже некое торжество. Не без удовольствия оглядел пространство, гордиться которым вряд ли пришло бы ему в голову еще пару лет назад:

— Ну, так и живу!

Стол простого дерева у окна, по центру печатная машинка — с уже вставленным в каретку листом бумаги. Рядом — остов керосиновой лампы с траурным ободком копоти на стекле. Старый стул, скрипящий даже под взглядом — отодвинут в спешке, будто хозяин только-только его покинул. Два топчана, наконец, незримо делящих