Актёр: назад в СССР. Том 1. ЮНКОР - Влад Винтер

Но что со мной?

В некотором испуге задираю простынку, которой я укрыт, осматриваю свое тело. Ноги-руки, кажется, целы, и на них даже нет синяков. Еще один приятный момент — на мне есть трусы. Если я решу бежать из этой палаты, по крайней мере, не придется бежать голым.

Мало-помалу туман в моей голове проясняется, и я начинаю понимать, что же все-таки случилось. Похоже, я сломал Анастасу челюсть, поэтому он упакован в гипс. Швабрин в последний момент успел меня жестко вырубить — впрочем, чтобы жестко вырубить такое тщедушное тело, как у Дениски, ни Тайсоном ни Роем Джонсом быть не обязательно.

Нельзя исключать, что в соседней с нами палате лежат избитые мною армяне.

Но что теперь? Меня выгонят из «Орленка»? Исключат из пионеров? Или сразу — в колонию для несовершеннолетних?

Смотрю на лежащего в отрубе Швабрина — смотрю на удивление беззлобно, — и думаю:

«Вот что тебе стоило не лезть ко мне, олух ты прыщавый».

Но сделанного не воротишь — придется иметь дело с тем, что есть.

Дверь палаты открывается, входит женщина в белом халате. Медицинская сестра — полная, лет сорока, с усталыми добрыми глазами. У нее в руках поднос с какими-то склянками.

— Ну, как себя чувствуешь, герой? — говорит она не то с осуждением, не то с сочувствием.

Я прислушиваюсь к своим ощущениям. Голова гудит, во рту — металлический привкус, но в целом, жить можно.

— Голова, — выдавливаю я сиплым голосом.

— Неудивительно. Тебя вчера сюда принесли без сознания, с подозрением на сотрясение. Врач посмотрит, скажет точно. — Сестра ставит поднос на тумбочку, возится со склянками. — А пока выпей вот это.

Она протягивает мне какую-то микстуру. Я послушно глотаю горькую жидкость, морщусь.

— А с ним что? — киваю на Швабрина.

Сестра бросает на Анастаса короткий взгляд.

— Челюсть сломана, сотрясение. Говорить не может, ходить пока — тоже. Но поправится. — Она осуждающе качает головой. — И из-за чего только вы, мальчишки, деретесь? Не могли по-хорошему разобраться? Из-за девчонки, небось?

Я молчу. Что я могу ей сказать? Что Швабрин меня третирует с первого дня в лагере? Что привел армян, чтобы устроить мне темную? Что я защищался? Слишком долго рассказывать… Да и она ведь всего лишь медсестра, а не директор лагеря и не милиция.

При мыслях о директоре лагеря и милиции меня начинает слегка потряхивать. Медсестра замечает это, кладет мне руку на лоб.

— Температуры нет. Да ты не трясись так, все будет хорошо. И с тобой, и со всеми остальными.

Улыбнувшись мне ласковой, почти материнской улыбкой, сестра выходит. Я остаюсь в палате один, если не считать бесчувственного Швабрина.

Я лежу, таращась в белоснежный потолок. Посещение медсестры не сильно меня успокоило. Как ни крути, а дело рук моих — вон оно, лежит на кровати, подключенное к капельнице. И я ощущаю свою вину за случившееся в большей степени, чем должен бы: ведь я не пятнадцатилетний мальчик, мне сорок два года, неужели я не мог как-то уладить эту заваруху миром?

— Ага, уладишь тут! — бурчу я, вспоминая вчерашнюю ночь. — Если бы не Колька Ларионов, вовремя приведший Владилена Львовича, я, вполне возможно, сейчас в коме бы валялся. Отпинали бы армяне за милую душу. Особенно шакал Никол.

Вдруг ручка на двери начинает шевелиться. Кто же там? Неужели Колька Ларионов — легок на помине? Нет! Ничего себе!

Я сажусь на постели. В палату входит Алиса Селезнева. Тихонько прикрывает дверь. С ужасом и явным отвращением смотрит на поверженного Анастаса.

— Привет!

Улыбаясь, Алиса подходит к моей кровати и садится на самый краешек.

— Ну, как ты?

— Да вроде неплохо, — отвечаю я. — Голова вот только…

— Денис! — перебивает она. Глаза Алисы блистают загадочным огнем. Такой огонь я видел недавно, но он исходил из глаз другой женщины — Анны Андреевны. — Денис, послушай, я все знаю! Знаю, что ты дрался со Швабриным и его, — она замялась, подбирая слово. — наемниками из-за меня. Дрался, как настоящий рыцарь!

Я смотрю на Алису не моргая, в очередной раз поражаясь ее самомнению. Ох уж мне эти девчонки! Если говорить точно, то дрался за нее как раз Швабрин, а вовсе не я. Я просто защищал себя, свою, как говорили в старину, жизнь и честь.

— Правда, что ты дрался за меня? — спрашивает она, накручивая на палец каштановую прядь.

На нашей орлятской «Сидни Суини» — короткая синяя юбочка, сверху Алиса надела светлую блузку.

— Ну, в общем, да… — мямля как подросток, отзываюсь я.

Эх, знал бы я, чего мне эта короткая фраза будет стоить! Если бы знал, то клянусь, я бы не стал ее произносить.

Алиса порывисто срывается с места и ее губы врезаются в мои губы.

* * *

Алиса Селезнева не могла и вспомнить, замечала ли она Дениса Матвеева до того, как тот прочитал басню собственного сочинения перед Сергеем Владимировичем Михалковым. Кажется, ее взгляд пробегал по нему, но надолго не задерживался. А смысл задерживаться на робком, неуверенном, закомплексованном существе, вечно как будто прячущемся и, словно таракан, ищущем возможность скрыться в какой-нибудь щели?

Алиса привыкла, что ее окружают уверенные в себе, сильные парни. Ну, или, если уж на то пошло, не сильные, но готовые стелиться перед ней, служить ей, как жрецы богини Афродиты. Матвеев был ни то, ни се — не рыцарь-защитник и не преданный раб. И поэтому для Алисы он был пустым местом.

Все изменилось в день визита в лагерь Сергея Михалкова. Алиса очень ждала этого события. Стихи она сочиняла с детства и втайне мечтала о славе Бэллы Ахмадуллиной. Иногда, когда ее никто не видел, читала у зеркала свои вирши, подражая своему кумиру. Выходило, она должна была признать, не очень.

Накануне приезда Михалкова Алиса всю ночь сочиняла стихотворение, и твердо решила прочесть его знаменитому поэту. Однако, когда дошло до дела, когда микрофон стал гулять по рядам пионеров, и самые смелые задавали Сергею Владимировичу заранее подготовленные вопросы, у Алисы душа ушла в пятки. Она сидела ни жива ни мертва, и со всей очевидностью понимала, что никогда в жизни она не осмелится сделать то, что задумала.

«Наверное, так себя чувствуют некрасивые парни, когда хотят заговорить со мной», — печально думала орлятская «Сидни Суини», с искренней завистью глядя на Олю Синявину, задающую Михалкову вопрос как заправская журналистка.

И вдруг поднялся Денис Матвеев.

«Ну, ты-то, рохля,