Резервная столица - Виктор Павлович Точинов

излечения подходил к концу, и ходил Бикхан уже без палки, хоть и медленно, когда в расположении бригады появился незнакомец. В костюме, при галстуке, не иначе как из начальников.

Бикхан выглянул из летника, привлеченный собачьим лаем. Увидел человека, стоявшего неподалеку от бригадирского вагончика, и уезжавшую совхозную "полуторку", доставившую его на кочевье.

Два местных пса, Барон и Кудлач, старательно облаивали незнакомца, и вообще всем видом демонстрировали, что сейчас набросятся и пустят клочки по закоулочкам. Хотя на деле были существами добродушными, и растерзанных чужаков за ними не числилось.

Псы, от пуза питаясь мясными обрезками, вымахали крупные, пасти их внушали уважение, однако незнакомец никаких признаков страха не демонстрировал. Стоял, игнорируя собак напрочь, поглядывал по сторонам, явно дожидаясь, когда лай привлечет чье-то внимание. Было ему на вид лет сорок, может, чуть поменьше. Волосы темные, лишь виски тронула седина, сам стройный, подтянутый, никакого сравнения с Ферапонтовым, отрастившим к тем же годам изрядный пивной живот.

Бикхан подхромал, шуганул пустобрехов, спросил: — Вы к бригадиру? Он до обеда не появится, подождать придется.

— Нет, мой юный друг, бригадир меня не интересует. Я ищу Бикхана Тягниярова. Надеюсь, в правлении ничего не перепутали, не хотелось бы шагать обратно пешком. Вы знакомы с этим молодым человеком?

У Бикхана ёкнуло сердце и отчего-то застряли во рту слова, что он и есть искомый молодой человек. Бикхан, он сказал Бикхан, хотя во всех документах написано Борис, а не то имя, что придумал для сына отец. А это значит…

— Постойте, постойте-ка, — произнес незнакомец, внимательно вглядываясь в лицо Бикхана.

Он быстро сделал два шага в сторону, взглянул на профиль парня и констатировал:

— Ну, точно, так и есть. Ринат, вылитый Ринат в молодости.

ЭПИЗОД 3. Горячее эстонское гостеприимство (окончание)

Промахнуться на таком расстоянии было трудно, но пулеметчик как-то сумел. Пули первой очереди легли с недолетом, выбили фонтанчики пыли перед ногами шагавших по дороге.

А затем в стрельбе наступил совершенно непонятный перерыв. Никаких толковых укрытий поблизости не было — и, казалось бы, скорректируй прицел и расстреливай сверху залегших на открытом месте. Однако пулемет молчал.

Никто не стал разбираться и выяснять, что это означает, — бросились кто куда, ища хоть что-то, способное защитить от пуль.

Гонтарь и Яков вдвоем оказались за валуном, вросшим в землю рядом с дорогой. Укрытие было тесным, — лежали, плотно прижавшись плечами, а третьему уже не поместиться.

Пулемет вновь заработал. Не по ним, по троим или четверым бойцам, укрывшимся за невысокой изгородью, густо увитой вьюнком, — защита из нее была никакая, но хотя бы от взгляда пулеметчика изгородь прикрывала, стрелял он наугад.

И вновь повторилась та же история: очередь из десятка выстрелов, и вновь пауза в стрельбе. Хотя на этот раз стрелок оказался более удачлив — кто-то там, за изгородью, негромко застонал на одной ноте, словно от нестерпимой боли: о-у-у-у…

— Он один, — сказал Гонтарь. — Без второго номера, и с пулеметом не в ладах, клинит пулемет у него. Можешь снять гада?

Яков осторожно выглянул из-за валуна. Но не смог разглядеть в чердачной тьме даже ствол пулемета, не то что стрелка.

— Трудно… Не вижу его.

— Тогда не жги зря патроны. По-другому достанем… — сказал Гонтарь, отложил винтовку, вынул из подсумка гранату.

Яков понял его задумку: подобраться вплотную, угодив в мертвую зону, и зашвырнуть гранату в лаз.

Мысль подстрелить пулеметчика пришла не только Гонтарю — прозвучали несколько винтовочных выстрелов, сделанных по чердаку. Наверняка пули прошивали доски как бумагу, но цель не зацепили, пулемет загрохотал вновь. И даже выдал две достаточно длинные очереди, но все-таки ожидаемо замолчал. И тут же старшина вскочил, припустил со всех ног — но не к чердаку, в сторону, торопясь покинуть простреливаемую зону.

Яков взял на прицел чердачный лаз. Пулеметчик, если заметил маневр Гонтаря и оценил его значение, мог высунуться, увеличивая сектор обстрела, и подставиться под пулю. Однако пока не высовывался…

А чуть позже произошло что-то вовсе странное — там, куда целился Яков, из темноты появилась рука и энергично замахала белой тряпкой… ну, относительно белой, однако все равно не приходилось сомневаться, что означает этот жест.

* * *

— Он лэстныца навэрх затащыл, — рассказывал Габаридзе (это он махал носовым платком, показывая, что все завершилось). — Думал, нэ залэзу к нэму, нэ знал, что я горах родылся.

Как выяснилось, Теймураз еще одну лестницу искать не стал — вскарабкался, цепляясь за бревна, с другой стороны сеновала (чердачное помещение использовалось именно в этом качестве, но сейчас пустовало, лишь кое-где доски пола были припорошены сеном). Там имелась вторая такая же дверца, — стрелок услышал, как она открывается, развернулся и попытался застрелить Габаридзе из обреза, но тот дал осечку. А винтовочный приклад, как известно, осечек не дает — что и было продемонстрировано на примере вражеского черепа.

Пулеметчик остался жив, дышал, но других признаков жизни не подавал. Возможно, притворялся. Оказался он не немцем, и вообще не военным — пальбу по роте открыл старик в гражданской одежде, причем оделся он, как на праздник: нарядная чистая рубаха, габардиновая жилетка с часовой цепочкой, начищенные до сверкания хромовые сапоги.

Было ему лет семьдесят, а то и все восемьдесят, Яков плохо определял на вид возраст старых людей. Наверное, когда-то считался он первым парнем на деревне: высокий, плечистый, шевелюра до сих пор густая, хоть и поседела так, что первоначальную масть не понять. Но те годы давно миновали, время прошлось по старику безжалостным резцом. Лицо в глубоких морщинах, кожу покрывали пигментные пятна, а на шее она, кожа, отвисла и собралась складками, словно у какой-то рептилии.

Пулемет "максим" был тоже древний, наверняка повоевавший еще в Гражданскую или даже раньше, в империалистическую войну. Кожух помят, краска с него кое-где слезла, обнажившийся металл тронула ржавчина. Щиток, наоборот, поблескивал пятнами свежего металла. Пулемет явно начали приводить недавно в порядок, счищать ржавчину, — да не успели завершить работу.

Боеприпасов у старика хватало. Три ящика (один початый) с лентами старого образца, на четыреста пятьдесят патронов каждая, теперь таких длинных не делают. Латунные гильзы, изначально желтые, потемнели так, что казались почти черными. Неудивительно, что постоянно случались осечки, и последняя, когда не выстрелил обрез, стала для старика фатальной, а для Габаридзе спасительной.

Обрез Гонтарь повертел в руках и отложил. Зато патронами, даже такими ископаемыми, заинтересовался, приказал спустить вниз непочатые ящики.

— И этого, — последовал кивок в сторону старика, — тоже вниз. Допросить надо, как очухается. Как бы внучата его в гости