Резервная столица - Виктор Павлович Точинов

Все время двигаться к востоку лесами не получалось. Начались открытые места — поля, луга. Первое поле пересекли без опаски, укрытые от взглядов со стороны, — росли там плотные ряды каких неизвестных Якову растений, высоких, в рост человека, усеянных длинными тонкими стручками. Услышав от Гонтаря, что это капуста, Яков изумился, видел он растущую на огородах капусту, — ничего общего. Заморская какая-то, китайская? Размял в пальцах лист — пахло от него и вправду капустой. Но ничего похожего на кочны, хотя бы маленькие, разглядеть в сплетении ветвей не удавалось. Потом сообразил: капуста ведь двухлетняя! Наверное, в этих стручках семена, из которых вырастают на следующий год растения привычного вида.

Капустное поле закончилось. Впереди было обширное пастбище, разделенное на несколько частей низкими изгородями, но никакая скотина там сейчас не паслась. Прикрыть, замаскировать изгороди не могли, к их столбам были приколочены на трех уровнях горизонтальные жерди, и просматривалось пастбище насквозь. А на дороге как на грех застряла длинная немецкая колонна, техника никуда не ехала, стояла вдоль обочины. Возможно, впереди случилась какая-то неприятность. Натолкнулись на взорванный мост, например. Или на сопротивление большой группы окруженцев. Последнее даже вероятнее — с востока доносились звуки далекого боя.

Якова слабые, еле слышные звуки пушечных выстрелов порадовали. Есть, значит, надежда, что фронт не укатился слишком далеко на восток, что они не шагают в никуда, что скоро выйдут к своим… Но для этого предстояло как-то пересечь пастбище.

— Хоть на четвереньки вставай и овец изображай, — невесело пошутил кто-то.

— А мне кого тогда изобразить? — спросил морпех Паша. — Барана, ногу подвернувшего? Или волка, овцами в плен взятого?

Время шло. Немцы не уезжали. Так ничего и не придумав, остатки роты двинулись краем поля прочь от дороги. Поперек рядов идти было гораздо труднее — приходилось таранить их, с хрустом ломая сочные стебли.

Опасение, что так шагать придется очень долго, не оправдалось. Пастбище пересекала ведущая в нужном направлении канава, достаточно глубокая, чтобы незаметно передвигаться по ней не ползком, а слегка пригнувшись. Так и поступили, но сначала в канаве залегли, подождали, готовые в случае чего броситься обратно в укрытие, в капустные джунгли, — пришлось пересечь метров десять открытого пространства между полем и канавой, и немцы могли случайно заметить этот маневр. Не заметили, не проявили никакой активности, и группа снова двинулась на восток.

Носилки теперь пришлось тащить не вчетвером, вдвоем, иначе на дне канавы было не разместиться. Ничего, как-то справлялись, менялись почаще. Куда более серьезная проблема обнаружилась позже: канава постепенно, незаметно, но становилась всё мельче, и приходилось сгибаться все сильнее, чтобы головы не торчали на виду. Потом и это перестало помогать…

Остановились, залегли, когда стало ясно, что обманывать себя дальше смысла нет: немцы заметят их, если взглянут сюда в бинокль. А поглядывать во все стороны должны непременно — сидят на дороге живыми мишенями и наверняка не хотят, чтобы кто-то подобрался незаметно и устроил здесь тир.

Вокруг было уже не пастбище, а пустошь, сюда скотине не позволяла забредать ограда. Пустошь поросла кустарником, низкорослым и редким, и ещё более редкими чахлыми деревцами, — скрыть от фашистов движение группы вся эта растительность никак не могла.

А еще дальше начиналась полоса отчуждения железной дороги — та же пустошь, но с вырубленными деревьями и кустами. В сумме до железки было с четверть километра, даже поменьше. Насыпь там была высокая, с крутыми склонами, и полностью скрывала от взглядов, какая за ней тянется местность. Судя по карте, опять начинались леса, но масштаб не позволял понять, начинаются деревья сразу за полосой отчуждения или же до опушки придется шагать в несколько раз дольше — в их обстоятельствах это могло стать вопросом жизни и смерти.

Ждать темноты или ухода немцев не хотелось. Тащиться тем же путем назад и искать обход хотелось еще меньше. Хотелось рискнуть, добежать до насыпи, благо карабкаться на нее не требовалось — "их" канава начиналась от оголовка здоровенной трубы, или даже от тоннеля, проложенного под насыпью.

— Надо кому-то сползать на разведку, — решил Гонтарь после короткого раздумья. — Проверить, нет ли решетки поперек этой норы (он кивнул на не то трубу, не то тоннель), и что за ней, тоже поглядеть. Если все в порядке, то поползем, и носилки волоком за собой потащим.

— Как тащить-то? Веревки нет подходящей…

— Как, как… как бурлаки на Волге, только ползком. Сладим лямку из погонов винтовочных и впряжемся.

План старшина предложил здравый и удачный, трудно было придумать что-то иное при таком раскладе.

И все же план никуда не годился, потому что немцы их уже заметили. Очевидно, в то время, когда они тешили себя надеждой, что канава все еще скрывает низко пригнувшихся людей, — фашисты углядели какое-то подозрительное копошение. И решили проверить, чем это может грозить. Четыре мотоцикла съехали с большака и покатили прямиком к ним. Все с колясками и пулеметами.

— Здрасте-пожалуйста… — произнес Гонтарь растерянно.

Прятаться смысла уже не было, принимать бой — самоубийство, учитывая, какая сила скопилась на дороге. Повинуясь команде Гонтаря, они выскочили из канавы, побежали вдоль нее к насыпи. Не забыв про носилки, разумеется. Мотоциклисты сразу это заметили, наддали газу, двигатели взревели торжествующе, словно звери, почуявшие добычу.

Им надо было пробежать четверть километра. Мотоциклистам, чтобы выйти на расстояние действенной стрельбы, предстояло проехать вдвое больше. Учитывая разницу в скорости, на ровном открытом месте итог состязания был предрешен — и проигравшая команда не получит за второе место в забеге на грудь серебряные медали. Получит свинец в спину из четырех пулеметов.

Однако вмешался фактор, уравнявший возможности сторон: ограды, пересекавшие поле, делившие его на части. Мотоциклисты не могли катить по прямой, пересекали пастбище сложным зигзагом, вынужденные проезжать через ворота, сейчас распахнутые. А один раз даже пришлось спешиться, чтобы ворота отворить.

И заведомые аутсайдеры выиграли спринтерский забег-заезд! Первая, она же последняя пулеметная очередь прозвучала, когда победители по одному ныряли под насыпь. Палил пулеметчик в белый свет как в копеечку, срывал бессильную злобу.

Внутренний диаметр бетонной трубы был метра полтора, даже чуть поменьше. Люди прошли легко, и носилки пронесли, а мотоциклам с коляской не втиснуться. И на насыпь не въехать, слишком круто, опрокинутся. Мотоциклисты и их пулеметы вышли из игры.

Вопреки опасениям Гонтаря, решетка трубу не перегораживала. Зато на другой стороне поджидал совершенно неожиданный сюрприз: они увидели не лес и не поле, а вторую ветку железной дороги, на карте не обозначенную.

Впрочем, изумляться не стоило. По насыпи — свежей, еще не покрытой