Лекарь Империи 19 - Александр Лиманский

хвост мне на лопатку, и тёплый, невесомый груз его маленького тела покачивался в такт моим шагам. С каждой ступенькой воздух становился чище, подвальная сырость отступала, уступая место больничной хлорке и кофейным запахам из ординаторской. За пожарной дверью открылся коридор первого этажа, залитый дневным светом из высоких окон.

— Ну что, домой? — подал голос Фырк, устраиваясь поудобнее. — К злой невесте и диетическому супу? У тебя, между прочим, режим. Покой, свежий воздух, восемь часов сна и никаких потрясений. Ника прописала.

Я остановился.

Резко, посреди коридора, так, что Фырк качнулся вперёд и вцепился лапками в ворот свитера.

— Нет, — сказал я.

Голос мой прозвучал иначе, чем в подвале. Твёрже и яснее. Глаза горели, я чувствовал это физически, чувствовал жар в скулах и переносице. Пульс стучал ровно и уверенно.

— Надоело сидеть в четырёх стенах, — продолжил я, — Мне нужна работа, Фырк. Настоящая, живая, с пациентами и диагнозами.

Фырк ехидно хихикнул. Тихо, сквозь зубы, тем самым бурундучьим смешком, означавшим: «Я знал, что так будет, и заранее получаю удовольствие от последствий».

— Ой-ой, — протянул он, разглядывая свои когти на передней лапке с деланным безразличием. — А двуногую свою не боишься? Она же тебя на клизмы пустит. С её характером, она лично проведёт процедуру, вручную, с комментариями.

— Ей придётся смириться, — я усмехнулся, — Я лекарь. Лекари не уходят на пенсию по собственному желанию. Их выносят вперёд ногами из операционной.

Фырк промолчал, он был доволен. Он ждал этого момента. Ждал, когда двуногий перестанет жалеть себя и снова станет тем, кем был. Невыносимым, упрямым, гениальным занудой, живущим ради работы.

Переход между городской больницей и Диагностическим центром представлял собой застеклённую галерею, это был длинный, светлый коридор с панорамными окнами на больничный двор и парковку. Строил этот переход барон фон Штальберг, и строил на совесть. Тёплый пол, мягкое освещение. Цивилизация после древнеимперского линолеума старой хирургии.

Я шёл по этому переходу и думал.

Почему сейчас, именно в эту минуту, я вдруг почувствовал себя живым? Откуда взялась эта дерзость, это упрямое, звериное желание работать, от которого чешутся руки и ускоряется мышление?

Неужели всё дело в том мгновенном проблеске Сонара? Одна секунда тусклого золотистого контура, и я снова готов сворачивать горы? Выходит, я завишу от магии. От дара, от Искры и от способности видеть невидимое.

Вся моя уверенность, это иллюзия, построенная на костыле, и стоит убрать костыль, как гениальный мастер-целитель Разумовский превращается в жалкое, трясущееся существо, считающее баржи на реке?

Нет.

Я замедлил шаг.

У меня снова появилась цель — восстановить дар. Вернулась конкретная, решаемая задача. Ежедневные тренировки, попытки, протокол реабилитации, который нужно разработать с нуля. Мозг, две с половиной недели гнивший от безделья, вцепился в эту задачу и ожил.

А уверенность? Она никуда не девалась. Она лежала внутри, на самом дне, под слоем страха, тревоги за окружающих, и ждала.

Я всегда думал, что тогда, на кухне, Ника была права.

Диагнозы ставил я. Пациентов вытаскивал я.

Сонар подсвечивал, но решения принимал мозг, и он работал без подсветки. Это не магия. Это фундамент. Я отличный хирург. Был им до Сонара и остался после.

И сейчас я шёл по переходу между двумя зданиями, и с каждым шагом плечи расправлялись шире, и подбородок поднимался выше, и в глазах загорался огонь.

Мастер-целитель Разумовский возвращался на работу.

Стеклянные двери Диагностического центра разъехались, впуская меня в холл.

Центр жил обычной рабочей жизнью. За стойкой ресепшена две девушки в форменных голубых блузках стучали по клавиатурам. Медсестра в коридоре несла стопку медицинских карт.

У кулера стояли двое, я узнал их раньше, чем разглядел лица, это были Коровин и Семён. Старый фельдшер и молодой ординатор, застигнутые за извечным больничным ритуалом, наполнением пластиковых стаканчиков водой между обходами.

Я сделал шаг внутрь и холл замер.

Первой среагировала девушка за ресепшеном, та, что сидела ближе к двери. Пальцы её остановились над клавиатурой, рот приоткрылся, и на лице проступило выражение человека, увидевшего призрака. Вторая девушка подняла голову, проследила за взглядом коллеги и тоже замерла.

Медсестра с карточками обернулась. Карточки опасно накренились, верхняя соскользнула и спланировала на пол. У кулера Коровин медленно опустил стаканчик. Семён, повернулся, и я увидел его лицо. Побледневшее, с расширенными зрачками и подрагивающей нижней губой.

Я успел подумать: что не так? Ширинка расстёгнута? Кровь на лице? Я провёл рукой по щеке, было чисто. Глянул вниз, всё в порядке. Тогда что? Почему на меня смотрят так, будто я восстал из мёртвых?

Впрочем, в каком-то смысле, я восстал.

Коровин начал медленно, весомо хлопать. Старый фельдшер стоял у кулера с мокрым стаканчиком в левой руке и хлопал правой по тыльной стороне левой ладони. Его лицо оставалось спокойным, но глаза блестели.

Семён присоединился мгновенно. Стаканчик полетел в урну, его ладони захлопали быстро, горячо, с юношеским энтузиазмом.

Ресепшн подхватил. Обе девушки, забыв про клавиатуры, аплодировали стоя.

Из смотровой, привлечённый шумом, выглянул Тарасов. Увидел меня, и на его обычно суровом, бетонном лице расплылась широкая, мальчишеская ухмылка, и он захлопал. Дверь диагностического кабинета открылась.

Зиновьева. Она остановилась на пороге, окинула сцену быстрым, привычно фиксирующим детали взглядом, и тоже начала хлопать. На её обычно ледяном лице проступила настоящая и теплая улыбка.

Из-за спины Зиновьевой робко выглянула Ордынская, в ее глазах блестели слёзы, ладони хлопали мелко и часто.

Холл взорвался.

Аплодисменты волной прокатились по Диагностическому центру, от ресепшена до коридора, от коридора до палат и до перевязочной, откуда выглянул незнакомый медбрат и тоже захлопал, не понимая толком, в честь чего овация, но подхваченный общим порывом. Пациент в инвалидном кресле, стоявший у лифта, повернулся и неуверенно захлопал одной рукой, потому что вторая лежала в гипсе.

Овация. В честь человека, выжившего после токсической комы, перенёсшего ментальный ледник, реанимацию, и вернувшегося. Живого. На ногах. С горящими глазами.

И вдруг, невыносимо, обжигающе до корней волос мне стало стыдно.

Уши мои вспыхнули. Я стоял посреди холла, с бурундуком на плече, и не знал куда деть глаза.

Я привык командовать. Привык спасать, принимать благодарность в форме сухих кивков и профессионального уважения.

Но искреннее человеческое обожание, лица, сияющие радостью, мокрые от слёз глаза Ордынской, ухмылка Тарасова и аплодисменты Коровина, к этому я так и не научился быть готовым.

Я поднял руку. Кривовато улыбнулся, помахал ладонью, мол, спасибо, хватит, всё в порядке, я живой. Аплодисменты не утихли. Стали громче.

— Как неловко, —