Лекарь Империи 19 - Александр Лиманский

Ордынская сжала кулаки на его слова, и я видел это со своего места: побелевшие костяшки, вздувшиеся сухожилия на тонких запястьях. Лицо её не дрогнуло, губы остались сжатыми, спина прямой, и держала она себя усилием воли.

Коровин молча кивнул, не сказал больше ни слова. Он знал, что этого достаточно. Сказано и услышано главное, остальное, дело времени.

Я отвёл взгляд. В этой сцене мне места не было, и комментировать её я не имел права. Единственное, что мне оставалось, это запомнить и быть благодарным за всё. Я знал, что Ордынская ко мне испытывает. Но теперь, увидев, мою свадьбу и ее реакцию, я понял, что она меня отпустила. И это хорошо. Мудрая девочка.

— Илья!

Молодой взвинченный голос прозвучал из-за спины, и я обернулся.

Передо мной выросли хомяки, ординаторы, превратившиеся из робких первогодков в подающих надежды специалистов.

Максим Фролов шёл первым, в костюме, купленном явно наспех: рукава чуть коротковаты, узел галстука съехал набок. За ним семенил Славик Муравьёв. Оба очень нервничали.

— Илья! — повторил Фролов, останавливаясь передо мной и вытягиваясь по струнке. — Мы… мы хотели поздравить вас с бракосочетанием, официально, от всего отделения.

Муравьёв кивнул, достал из кармана пиджака сложенный вчетверо листок и развернул его дрожащими руками.

— Мы подготовили, — сообщил он торжественно, откашлялся, посмотрел в бумажку. — «Дорогой Илья Григорьевич. Желаем вам и Веронике Сергеевне стойкого синусового ритма в семейной жизни…»

Фролов толкнул его локтем.

— «…нормальных показателей давления в трудных ситуациях, — продолжил Муравьёв, покраснев до кончиков ушей, — стабильной гемодинамики в быту, хорошей перфузии во всех… э-э… жизненно важных…»

Он запнулся, перечитал строчку, покраснел ещё сильнее и судорожно свернул листок.

— В общем, счастья вам, здоровья и всего наилучшего, — выпалил он на одном дыхании, и Фролов рядом энергично закивал.

Я рассмеялся искренне, от души.

— Спасибо, ребята, — сказал я, пожимая руку Фролову, потом Муравьёву. — Синусовый ритм в семейной жизни, это лучшее пожелание, какое я слышал сегодня. Серьёзно.

Муравьёв просиял, Фролов рядом с видимым облегчением выдохнул, и оба переглянулись и отступили в толпу, толкая друг друга локтями и шёпотом споря о том, стоило ли зачитывать текст про перфузию.

Из зала вышла Кристина и махнула рукой.

— Все готово. Можно заходить.

Сергей Петрович Орлов появился в холле за десять минут до церемонии.

Он шёл медленно, осторожно ступая по ламинату, и при каждом шаге слегка придерживался за стену, это была привычка, оставшаяся после месяцев, проведённых между ментальным паразитом и больничной койкой. Он был одет в тёмный костюм, явно извлечённый из дальнего угла шкафа. Складки на пиджаке не до конца разгладились, и галстук был завязан старомодным широким узлом, вышедшим из моды лет пятнадцать назад.

Но выглядел он хорошо, впервые за долгое время. Лицо порозовело, плечи расправились, в глазах вернулась ясность, затянутая было мутной плёнкой ментального контроля. Серебряный и его люди сделали свою работу. Паразит был извлечён, закладка снята, когнитивные функции восстановились. Провалы в памяти остались кусками на ткани сознания, но в остальном Сергей Петрович снова стал собой, отцом, человеком, живым.

Ника увидела его первой. Остановилась посреди холла, на секунду прижала ладонь к губам и пошла навстречу. Обняла крепко, молча, уткнувшись лицом ему в плечо. Сергей Петрович обнял дочь одной рукой, второй неловко погладил по волосам, стараясь не сбить причёску, и над её головой посмотрел на меня.

Тяжёлый, трезвый взгляд мужчины, выдающего замуж единственную дочь, давил на меня без слов. Я кивнул ему, он кивнул мне.

Ника отстранилась, поправила ему галстук привычным движением, и отошла к Кристине, утирая глаза тыльной стороной ладони.

Сергей Петрович направился ко мне.

Он прошёл три шага, четыре, и на пятом что-то изменилось. Лицо его резко и стремительно побледнело в течение двух секунд, кровь отхлынула от щёк и лба, оставив восковую маску с расширенными зрачками и каплями пота на висках. Правая рука метнулась к груди и сжала лацкан пиджака, скомкав ткань, ноги под ним подкосились, и Сергей Петрович тяжело, неконтролируемо осел на ближайший пуфик, стоявший у стены для ожидающих гостей, выбросив свободную руку в сторону, чтобы удержать равновесие.

Дальше произошло то, что может произойти только на свадьбе, где девяносто процентов гостей, это лекари.

Холл вздрогнул синхронным, отточенным броском тренированных тел. Тарасов рванулся первым, преодолев расстояние от столика с шампанским до пуфика за полторы секунды. Пиджак натянулся на спине так, что треснул шов на лопатке. Я уже тянул руки к воротнику рубашки Сергея Петровича, готовый рвать пуговицы для доступа к грудной клетке. Зиновьева, стоявшая на пять шагов дальше, двинулась навстречу точным шагом, и пальцы её уже считали пульс в воздухе, по привычке, на глаз, по пульсации сонной артерии. Коровин отставил бокал с минеральной водой и поднялся из кресла, Семён дёрнулся следом, и даже Грач у колонны выпрямился, сузил глаза и сделал полшага вперёд.

Мышкин отступил к стене с выражением человека, оказавшегося в зоне стихийного бедствия.

Я оказался у пуфика раньше Тарасова.

Не знаю как, наверное, потому что стоял ближе, или потому что рефлексы жениха, у которого падает тесть за десять минут до церемонии, работают быстрее рефлексов реаниматолога.

Два пальца на лучевой артерии. Пульс частый, поверхностный, и при этом ритмичный, что было самым важным. Цвет кожных покровов оставался бледным, до серого ещё не добрался, и это уже терпимо. Дыхание частое, двадцать шесть в минуту, поверхностное, с характерными короткими вдохами и длинными выдохами. Зрачки расширены, но реагируют на свет.

Я поднял руку, останавливая набежавших коллег.

— Отставить реанимацию, коллеги.

Тарасов замер с протянутыми руками, Зиновьева остановилась в шаге, а пальцы левой руки её привычно лежали на собственном запястье, засекая время для подсчёта пульса. Коровин затормозил.

— Пульс ритмичный, наполнение удовлетворительное, — я говорил ровным, спокойным голосом профессионала на дежурстве. — ЧСС порядка ста десяти, дыхание учащённое, но эффективное, зрачки реактивные. Это не инфаркт.

Я наклонился к Сергею Петровичу. Он смотрел на меня широко открытыми, испуганными глазами, левая рука по-прежнему сжимала лацкан пиджака, и по лбу его катились крупные капли пота.

— Сергей Петрович, — произнёс я мягко, глядя ему прямо в глаза. — Посмотрите на меня. Вы дышите, сердце работает. Вам кажется, что вы умираете, но это не так. Это паническая атака, классическая, жесточайшая паническая атака на фоне стресса. Ваш мозг решил, что выдать дочь замуж, это смертельная опасность, и включил режим «бей