Лекарь Империи 19 - Александр Лиманский

Весь стандартный загсовский набор, в общем.

Я стоял, смотрел на регистратора и внутренне, мягко без злости усмехался: банальные слова и затёртые метафоры. Но женщина говорила их искренне. По крайней мере, она научилась за тысячи церемоний произносить их так, что искренность казалась настоящей, а это дорогого стоит.

Я перевёл взгляд на Нику.

Она смотрела прямо перед собой, на регистратора, и внимательно и серьезно слушала. Профиль её был освещён дневным светом из окна: прямой нос, твёрдый подбородок, ресницы, отбрасывающие тень на скулу. Прядь, выбившаяся из причёски, снова упала на лоб. Кристина заправляла её четыре раза за последний час, и каждый раз она выбивалась снова, упрямая, непослушная, как всё в Веронике Орловой.

Эта женщина через пять минут, официально, юридически, бесповоротно станет моей женой.

Слово, которое в прошлой жизни я не произносил и не планировал произносить. Хирург-одиночка, женатый на операционном столе, проживший три десятка лет в гордом одиночестве, чтобы в другом мире, в другом теле, в провинциальном ЗАГСе Мурома, стоять рядом с женщиной, ради которой стоило умереть дважды.

Регистратор завершила вступительную речь, закрыла папку, и наступила профессиональная пауза, три секунды тишины, в которой Мендельсон стих, и в зале осталось только дыхание сорока человек и далёкий гул города за окном.

— Согласны ли вы, Илья Григорьевич Разумовский, — голос регистратора обрёл торжественную весомость, — взять в жёны Веронику Сергеевну Орлову?

Никакого колебания и тени сомнения у меня не возникло. Ответ сидел внутри давно, ещё до этого зала, до подачи заявления и до покупки кольца в бархатной коробочке. Он сидел с того момента, когда на трассе под Петушками Ника перехватила руль скорой и увезла умирающего ребёнка, и я посмотрел ей вслед и понял: «Вот эта».

— Да, — сказал я.

Регистратор кивнула и повернулась к Веронике.

— Согласны ли вы, Вероника Сергеевна Орлова, взять в мужья Илью Григорьевича Разумовского?

В зале повисла тишина.

Я повернулся к Нике с тёплой, привычной, улыбкой. Я ведь знал ответ заранее.

Ника смотрела на регистратора. Брови её чуть сдвинулись к переносице. Фирменный жест Вероники Орловой, появлявшийся в единственном случае: когда она принимала сложное, тяжелое решение, от которого зависит жизнь.

Секунда прошла, за ней вторая. В зале повисла тишина. Мендельсон молчал, гости молчали, регистратор держала профессиональную паузу, и только в глазах её мелькнула тень.

Улыбка на моём лице замёрзла, зафиксированная мышечным усилием в том положении, в котором её застало происходящее, потому что лицевые мышцы получили от мозга два противоречивых сигнала: «улыбайся, всё нормально» и «что происходит?».

Ника повернула голову и перевела взгляд с регистратора на меня.

Огромные, ясные, абсолютно трезвые тёмно-карие глаза смотрели на меня прямо, и в них не угадывалось ни тени испуга или сомнения. Стояло там что-то другое, чего я не мог прочитать, расшифровать и диагностировать никаким Сонаром, потому что Сонар молчал, а собственный мозг отказывался обрабатывать информацию.

Она посмотрела мне прямо в глаза.

И громко, чётко, на весь зал произнесла:

— Нет.

Глава 21

Зал ЗАГСа застыл. Бордовая ковровая дорожка вела от дверей к подиуму регистраторши. По обе стороны дорожки выстроились ряды стульев и на этих стульях сидели наши.

Вся команда. Полный зал.

И все они в одну секунду перестали дышать.

Регистраторша открыла рот. Так и осталась стоять с открытым ртом, глядя на нас поверх раскрытой папки. Глаза её округлились, верхняя губа мелко задрожала.

Артём уронил челюсть. Букет лилий в его руках наклонился, и одна белая лилия выскользнула из обвязки и легла на колени соседки.

Мозг мой выдал ошибку.

Буквально. Сонар отсутствовал уже две недели, я привык к этой пустоте и научился жить без неё. Но сейчас исчезла и вторая опора, обычная, человеческая способность понимать происходящее. Я смотрел на Веронику, на её глаза с длинными ресницами, на её свадебное платье. И не понимал ничего.

«Нет».

Что значит «нет»?

Что-то случилось. Что-то, чего я не увидел. Что-то прошло мимо меня, пока я стоял здесь и считал её пульс по жилке на шее (девяносто два удара в минуту, нормальная свадебная тахикардия, ничего критического). Что-то ментальное? Кто-то добрался до неё?

Горло пересохло.

Язык прилип к нёбу. Я чувствовал, как пальцы Ники в моих ладонях стали чуть теплее. Она держала меня крепко, не отпуская. Это было важно. За этот факт я ухватился, словно за поручень в накренившемся вагоне. Она держит. Она здесь. Значит, не проклятие. Не контроль. Значит…

— Ника, — сказал я, и собственный голос прозвучал чужим, хрипловатым. — Что не так? Что случилось? Что-то с…

И в эту секунду брови её разгладились.

Я увидел это очень отчётливо. Сначала линия бровей сведённая в жёсткую решимость, расслабилась. Потом дрогнул уголок губ. Потом второй. И на ее лице, поверх слёз, которые стояли в глазах, проступила улыбка. Та самая, тёплая улыбка, какую я знал лучше собственного сердцебиения.

Воздух вернулся в лёгкие, словно кто-то отпустил руку, державшую меня за горло. Я моргнул. Ника сжала мои ладони сильнее.

— Я не согласна, Илья Разумовский, — сказала она громко.

Голос её зазвенел на весь зал. И в этом голосе уже не было ничего страшного. В нём звучал металл, но дружелюбный, тот самый, которым она командовала молодыми санитарами в приёмнике.

— Я возьму тебя в мужья только при одном условии, — Ника медленно и торжественно обвела глазами зал, чтобы каждый успел проследить её взгляд и понять: это не нам с ней разговор, это всем. — Ты пообещаешь мне, что перестанешь пытаться умереть на каждой смене.

Секундная пауза. Я услышал, как кто-то справа судорожно втянула воздух. Кажется, Кристина.

— Ты пообещаешь, что не будешь работать по выходным, — Ника снова посмотрела мне в глаза. Взгляд её блестел, и я видел, как по нижнему веку дрожит непролившаяся слеза. — Что ты начнёшь спать. По-человечески, ночью, в кровати, рядом со мной. Что начнёшь есть нормально, а не питаться сухариками между обходами. Что начнёшь беречь себя, Илюша. Потому что мне нужен живой муж. Целый, дышащий, возвращающийся домой каждый вечер. А памятник у входа в больницу мне не нужен.

Зал выдохнул.

Где-то сзади нервно хохотнул Артём коротким, мальчишеским смешком, тут же оборвавшимся. Муравьёв кашлянул в кулак, прикрывая то ли смех, то ли облегчение. Регистраторша медленно закрыла рот и снова открыла, попыталась что-то сказать, но передумала.

Я перевёл