Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

наивно – во всяком случае, недостаточно холодно с клинической точки зрения [419]. Одной только мысли о том, каких неприятностей можно было бы избежать, если бы в самой последней фразе своего произведения, которая уже превратилась в фразеологизм, вместо:

…человек исчезнет, как исчезает лицо, начертанное на прибрежном песке [420].

он написал бы просто:

…«человек» исчезнет, как исчезает лицо, начертанное на прибрежном песке.

Достаточно, чтобы рвать на себе волосы! Королевство кавычек!

Конечно, своими «Словами и вещами» Фуко не предсказывал и не предвещал конец человека. Скорее, он лишь положил конец прежним попыткам гуманитарных наук основывать свои исследования на ими же самими придуманном метаобъекте под названием «человек». Как это произошло в Европе в конце XVIII века, что ясно доказывается архивами. И без какой-либо внутренней научной причины. Как гром среди ясного неба. И да, в лингвистике, экономике и науках о жизни – а также в философии – практически одновременно!

Вообще, он слишком увлекался в своих работах новыми образами и фразами, которые, порой словно в исступлении, вырывались из-под его пера, например: «Марксизм внутри мышления XIX века – всё равно что рыба в воде: во всяком другом месте ему нечем дышать» [421]. В новом трактате о методе всё будет по-другому.

И всё же обвинять такую книгу, как «Слова и вещи», в отсутствии политической приверженности человеческим проблемам или даже осуждать ее как рекламную брошюру будущего нигилизма было бы верхом невежественного безумия!

Возможно, Борхесу и нравилось смеяться над подобными глупостями в своей библиотеке на другом конце света. Но не ему, Мишелю Фуко, как бы далеко он ни отошел от линии огня в Париже.

Арабская весна.

Что знали и понимали эти парижские фельетонисты о силе настоящих эпохальных сдвигов и вызвавших их факторах? Столь же мало, как и эти экзистенциально бедные буржуазные сыновья и дочери в Нантере или Сорбонне, с их играми в полицейского и преступника в кампусе и его окрестностях. Здесь над ними просто смеялись. Потому что, да, и в Тунисе студенты тоже расшатывали основы «системы». Но правильным образом.

Началось всё, как всегда, с сущей мелочи. Студента приговорили к тюремному заключению за неоднократное уклонение от оплаты проезда. Но этого было достаточно, чтобы долго копившиеся недовольство и гнев выплеснулись наружу. Общественный транспорт находился в плачевном состоянии, финансовое положение студентов было нестабильным, а структура и учебные программы университета практически не менялись с момента обретения независимости в 1958 году. До половины преподавательского состава по-прежнему были выходцами из Франции. Более того, демократическая культура снова деградировала при якобы легитимном правлении президента Хабиба Бургибы. Вездесущим силам общественного порядка было предписано принимать решительные меры. Даже первые сидячие забастовки в кампусе сопровождались применением дубинок и арестами; возникли угрозы судебных преследований, в том числе для студентов, посещавших лекции Фуко.

Решающую роль в развитии событий в начале июня 1967 года сыграло внешнеполитическое событие, всколыхнувшее весь арабский мир. После переброски около ста тысяч египетских солдат с очевидным приказом немедленно вторгнуться в Израиль израильское военное руководство нанесло превентивный удар по египетской военно-воздушной базе. В течение шести дней израильские войска захватили Синайский полуостров, сектор Газа, Восточный Иерусалим и Голанские высоты, что позволило им более эффективно отстаивать существование своего еврейского государства, находившегося под прямой угрозой со стороны арабских соседей. Не в последнюю очередь в знак солидарности с палестинцами, вновь изгнанными с оккупированных территорий, студенческие протесты в Тунисе приобрели иную окраску.

Из письма Фуко своему научному руководителю Жоржу Кангилему от 7 июня 1967 года:

В прошлый понедельник здесь целый день (полдня) царила атмосфера погромов. Всё было гораздо серьезнее, чем сообщала Le Monde: около 50 поджогов. Разграблено 150 или 200 магазинов – конечно же, самых бедных, – незабываемое зрелище оскверненной синагоги, вытащенные на улицы, растоптанные и сожженные ковры, бегущие люди, укрывающиеся в здании, которое толпа пытается поджечь. А потом тишина, зашторенные ставни, в районе почти ни души, дети играют с поврежденным барахлом. Реакция правительства была быстрой, жесткой – и, судя по всему, искренней. Всё это было явно организовано. Все понимали, что «это» подпольно зреет уже неделями, а то и месяцами, вне ведома правительства и против него. В любом случае, национализм и расизм в целом – это ужасно. А когда вспоминаешь, что студенты приложили к этому руку (и даже больше) из-за «левого радикализма», то становится еще печальнее. И возникает вопрос, на основании какой хитрости (или глупости) истории марксизм смог дать повод (и словарь) для всего этого [422].

И вот она, эта гуманитарная триада национализма, расизма и марксизма, архивно рассмотренная Фуко, вновь воплощена в народном политическом акте революции, в гневной и слишком прямолинейной манере. Причем и здесь, в Тунисе, теоретическим руководством для студенческого активизма прежде всего был «марксизм».

Лектор по фабуле. В беседах со студентами – они причисляли себя к китае-кастристам (!) – Фуко не мог не заметить, насколько мало их марксизм был обременен более глубоким чтением. Вместо того чтобы обеспечивать академическую легитимность, Маркс служил этим молодым людям скорее как мотивационный миф – или даже как усвоенная мантра. С такими мифически преувеличенными ведущими фигурами, как боевые товарищи Мао, Че или Хо. И большинству людей нужны были такие яркие образы, особенно в темные времена. Кого или что им следовало бы вместо этого поддерживать всем своим нутром, чтобы легитимировать протесты, – небылицу Дюма «Три мушкетера»? Или «Властелина колец» Толкина – с Фиделем Кастро в структурно идентичной роли Гэндальфа?

В любом случае последствия были вовсе не забавными. Сроки тюремного заключения, затребованные для бунтовщиков (поговаривали даже о пытках), варьировались от 14 до 18 лет. Тем более что сам Фуко вскоре уже не был уверен, не было ли разграбление еврейских магазинов организовано и осуществлено самим правительством, чтобы лишить легитимности интересы студентов. По-настоящему спокойствие так и не воцарилось в кампусе. Не говоря уже об осени 1967 года.

Приглашенный профессор Фуко, которого Франция публично обвиняла даже в преподавании в Тунисе, активизировал свои контакты с министерством иностранных дел Франции от имени задержанных. Разве сам президент Туниса не присутствовал на одной из его вечерних лекций? Вмешательства терпят неудачу. Тем временем Фуко сам становится частью конспиративных кругов. Он отвозит и прячет товарищей в своей машине, хранит печатные станки и другие материалы в своей студии и даже несколько недель зимой 1967/1968 года укрывает от полиции одного из своих студентов. Маловероятно, что об этом не знали. В конце концов, он был уверен, что его разговоры по домашнему телефону, одобренному властями всего несколько месяцев назад, теперь прослушивались и