Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

а следовательно, и в рамках конкретного языкового и исследовательского сообщества, можем сказать, исследовать и мыслить – и что мы не можем. Исследование условий возможности культурного смысла для конкретного исторического «мы».

Применяя свой архивный подход, Фуко сосредоточился на науках о «человеке», возникших за последние триста лет. Отсюда и подзаголовок работы: «Археология гуманитарных наук» (humanités). Он открыто включает в этот контекст философию как предполагаемую изначальную и высшую дисциплину. Особенно в ее специфически современной форме – субъектно-ориентированной теории познания, которая доминирует в этой области примерно с 1650 года.

Трехгранник вопросов.

«Слова и вещи» Фуко перекликаются с его работой «История безумия», в которой рассматривается становление современных психологии и психиатрии как наук. Однако новая работа значительно шире. В ней он исследует историческое развитие трех гуманитарных наук: лингвистики, экономики и наук о жизни (с особым акцентом на человеке).

Этот выбор из обширного, всё более дифференцирующегося поля гуманитарных наук, на первый взгляд, обоснован лишь кажущейся одновременностью их возникновения как институционализированных наук начиная с 1650 года. Однако, учитывая цели исследования, поразительно, что выбранные науки точно охватывают область трех-четырех основных вопросов, которые, согласно кантовскому Просвещению, должны направлять любое философское метаисследование. Подобно тому, как кантовская метафора пробуждения от «догматического сна» неоднократно используется в качестве лейтмотива на протяжении всего творчества Фуко.

В контексте развития лингвистики и философии языка кантовский вопрос «Что я могу знать?» самое позднее на рубеже XX века превратился в вопрос «Что я могу сказать?», а именно: могу ли я сказать это правдиво, опираясь на факты? И, конечно же, в вопрос об условиях, возможностях и правилах, регулирующих это высказывание.

В условиях европейского модернизма и определяющего его будущее капитализма вопрос «Что я должен делать?» превращается в вопрос «Как я должен вести дела?». Этот вопрос, безусловно, имеет отношение к «торговле», особенно в отношении обменных курсов, определяющих каждый товарный обмен, и увеличения прибавочной стоимости – ключевых вопросов экономики как политэкономии.

Вопрос «На что я могу надеяться?», особенно в его расширенной эволюционной теорией форме, становится вопросом о месте конечного и озабоченного своей конечностью человеческого существования в пространстве всего творения. Иными словами, вопросом о положении человека в космосе.

Философским толчком ко всему этому послужил вопрос, который Кант считал основополагающим для всех человеческих исследований, а именно «Что такое человек?». В конце концов, люди были единственными известными существами во вселенной, которые систематически занимались наукой и даже направляли свой дух к вопросам о Боге и мире.

Среди нас.

Сразу после «Folie et déraison»[417] Фуко написал вторую исследовательскую работу, необходимую для его финальной французской докторской диссертации, посвятив ее исследовательской логике Канта и, в частности, его лекциям по антропологии. Это был аннотированный перевод лекций Канта. По сути, кропотливая работа. Но Фуко не был бы Фуко, если бы не снабдил перевод 120-страничным введением, которое представил в 1963 году [418].

Во введении Фуко к «Антропологии» Канта, занимающем целую книгу, рассматриваются последствия особой ситуации, обозначенной Кантом. По мнению Канта (и Фуко), эта особая ситуация неизбежно возникает, если вопросы о том, что это такое, применять к объектам, которые, в свою очередь, также воспринимают себя как вопрошающие субъекты, то есть к людям.

Что же, если вообще было что-то, что так фундаментально отличает человека как объект исследования от других объектов, таких как камни, растения или даже животные? Фуко, в частности, отмечает: камень, падающий с башни, траекторию которого можно точно описать и даже предсказать в каждом конкретном случае, используя установленные законы силы, гравитации и движения при падении, не знает ни языков, ни формул, с помощью которых его падение может быть научно зафиксировано. И, конечно же, он не может самостоятельно их выучить. Так же, как кораллу в своем танце щупалец безразлично, относится он к категории растений или животных. Или как утконосу, высиживающему яйца, не важно, является ли он «на самом деле» птицей или, скорее, млекопитающим.

Для говорящих, ведущих дела и надеющихся людей всё принципиально иначе. Вся их ориентация в мире неразрывно связана с тем, как их поведение описывают, наблюдают и оценивают другие люди. Говоря иначе: слова и люди обучают друг друга. Будучи объектами научного исследования, люди всегда являются также субъектами, способными подвергать это исследование сомнению. Более того, их собственное поведение и отношение к миру формируются установленными ведущими языками проводящегося ими исследования. Ни один человек не приходит в этот мир уже говорящим; но он должен быть введен другими в самовоспроизводящийся, побуждающий к действию языковой контекст.

Науки о преступниках.

Именно эта экзистенциально уникальная ситуация сделала сферу humanités после Фуко (вслед за Кантом) столь чрезвычайно сложной. И не в последнюю очередь политически чувствительной. Ведь, особенно в отношении новейшей истории Европы, можно с уверенностью утверждать, что три дисциплины – лингвистика, экономика и, в частности, биология человека – легитимировали самые ужасные преступления, известные человеческой истории, под знаменем научности, основанной на фактах.

В XIX веке многообразие человеческих языков было переклассифицировано в лингвистику, пронизанную биологическими метафорами («языковые семьи»), – и, например, в ходе этого процесса была изобретена семья «семитских языков». Это дало толчок тогдашнему романтическому стремлению к прояснению, этническому самоопределению, легитимировавшему национализм, одержимый чистотой языка, который вскоре принял воинствующий характер цивилизационной борьбы различных культур за выживание.

Одна из форм экономики, достигшая в XIX веке статуса науки, разработала законы общественного развития, которые одновременно могли служить легитимацией готовой к действию доктрины политической классификации и предсказывали ход истории (в марксизме). На этом фоне десятки миллионов людей, объявленных врагами народа, вскоре были заключены в лагеря, где их принуждали к труду и/или к смерти различными способами из-за их, по сути, неизгладимой наследственной вины.

И не в последнюю очередь сформировалась наука о человеке, которая классифицировала, оценивала и иерархизировала людей по различным критериям (в частности, «расе»), внешним и внутренним признакам (от формы черепа до группы крови), чтобы безоговорочно предоставить им право на жизнь или отказать в нем во имя служения нации. Последнее приняло исторически новую форму промышленного истребления тех, кого считали недостойными жизни.

Всё это было проделано на основе гуманистических классификаций и таксономий, которые при ближайшем рассмотрении были настолько абсурдными и даже откровенно противоречивыми, что даже классификации императора Китая, придуманные смеющимся библиотекарем Борхесом, казались яркими примерами ориентированной на действие рациональности.

У проницательного архивариуса настоящего середины 1960-х годов были веские причины более внимательно изучить возникновение и методологические основы этих гуманитарных наук, что Фуко и проделал в своих «Словах и вещах».

Ошибка в системе. Однако, как он всё яснее понимал в тунисском изгнании, Фуко действовал слишком небрежно в своей критике чистой гуманитарной науки. Слишком игриво и самолюбиво, отчасти откровенно