Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

шпионы следили за ним на каждом шагу, даже за городом. Коллеги неоднократно предупреждали его о необходимости быть осторожнее. В какой-то момент даже такой человек, как он, уже не может себя защитить. Более того, его жестоко избили сотрудники службы безопасности в штатском во время проверки документов, когда он ехал из Сиди-Бу-Саида в Тунис со студентом, который остался у него на ночь. Последнее адресное предупреждение? Или просто взбучка? [423]

Пусть парижская сцена всё еще считает его криптофашистом и эгоистичным книжным червем. Теперь он увидел, испытал и осмелился сделать нечто иное. В любом случае всё произойдет не так быстро, как представляли себе в Нантере и Сорбонне, с точки зрения теории и практики в более или менее марксистском ключе. И, главное, это не кончится ничем хорошим.

Революция в способе мышления.

Тем, кто хотел установить революционную связь между теорией и сферой политической практики, следовало бы сначала прояснить, какого рода знание было бы разумно ожидать от гуманитарных наук. Прозрение самого Фуко в отношении прояснения именно этого метавопроса состояло исключительно в признании кажущихся непреодолимыми препятствий. Мало того, что сам специфически гуманитарный объект исследования, «человек», существовал уже в лучшем случае триста лет назад. То же самое применимо и к идее о том, что фактические условия мышления этого самого предмета всегда могут быть продемонстрированы как идентичные на более глубоком уровне и для всех людей, независимо от какого-либо опыта или культурной интеграции. В классической кантовской терминологии они даже могут быть раскрыты как трансцендентально данные для всех, предшествующие всякому опыту и независимые от него. В той мере, в какой этот категорически единый, уникальный и унифицированный способ мышления «человека» был открытием, он оказывался совсем недавним и локализированным: с 1780 года в Центральной Европе.

Иными словами, «человек» или «трансцендентальный субъект» сами по себе были историческими феноменами. И именно по этой причине их не следует принимать как абсолютно данные, равно как и наоборот, не следует их отвергать и релятивизировать как простые выдумки.

В глазах Фуко «человек» определенно не был открытием (вроде открытия существовавшего всегда континента). Он не был ни простым изобретением, ни даже фантазией. Скорее, это был просто конкретный, локализуемый интеллектуальный ответ на конкретную историческую неопределенность и, следовательно, культурную проблематичность. Определенные культурные, научные и естественно-исторические сочетания – и связанные с ними тревоги и ограничения – порождают новые попытки ответить на четыре кантовских вопроса. Для мыслящих существ, осознающих свою конечность, постановка этих вопросов была неизбежной. И, во имя их присутствия духа, она должна оставаться таковой. Таким образом, это вопрошание об основах знания, действия и надежды было поистине фундаментальной человеческой чертой.

С другой стороны, далеко не стабильными или межкультурными оказались конкретные методы и цели, с помощью которых соответствующее «я» или «мы» стремилось прояснить для себя эти вопросы. А также особая направленность и фокусировка самих этих вопросов. Равно как и научно обоснованные ответы на них. Всё это постоянно менялось, и иногда радикально. Архивные исследования Фуко, посвященные развитию лингвистики, экономики и гуманитарных наук (и философии), неопровержимо доказывали: только за короткий период современной европейской науки, начиная с 1600 года, произошли два фундаментально сокрушительных изменения.

A priori в тени.

Если рассматривать все эти три области – лингвистику, экономику и гуманитарные науки, – то около 1650 года, а затем снова около 1800 года можно отметить глубокие разрывы в их направляющих методах, логике и, следовательно, результатах. Вся система правил, которая руководила исследованиями в этих областях, была полностью заменена за исторические переломные моменты в течение нескольких лет. И причинами были отнюдь не только внутренние проблемы самого этого исследовательского процесса.

Более того, архивные находки Фуко также показали, что эти фундаментальные причины были даже близко не прозрачны для соответствующих исследователей. Скорее, они действовали неявно, в том, что Фуко вслед за Фрейдом называл «культурным подсознанием» конкретной эпохи. Вот почему эти исследователи полностью упустили из виду, что эти руководящие правила на самом глубоком уровне были фактически одинаковыми для всех трех – в то время, казалось бы, столь различных – дисциплин: лингвистики, экономики и биологии человека.

Глубинный уровень таких правил, которые в тени современных исследователей обусловливали то, что в данной области и в данную эпоху можно считать научной практикой, а что сомнительным, Фуко назвал соответствующей эпистемой периода. Таким образом, она формировала, как он говорил, вторя Канту, историческое априори целых научных областей данного периода.

На более высоком, но всё еще не обязательно полностью эксплицитном уровне Фуко также определил правила того, что он называл дискурсом. Они определяли порядок, по которому должно было образовываться высказывание, чтобы быть признанным фактически верифицируемым в определенной области. Эти правила также не присутствовали явным образом в сознании каждого исследователя. Однако их можно было реконструировать на основе задокументированных высказываний, сделанных в рамках данной области. Аналогично: не каждый компетентный носитель французского языка помнит грамматические правила, управляющие правильным формированием предложения на его языке, но впоследствии может реконструировать их на основе достаточно большого корпуса высказываний на этом языке в определенный момент времени.

Именно в этом и заключалась вся, пусть и не самая изящная, хитрость метода «археологии» Фуко: подход, основанный на тщательном анализе архивных документов из научной области, используется для реконструкции правил, лежащих в основе их формирования как высказываний. Тех самых правил, которые обусловливают и определяют то, что вообще можно считать фактическим высказыванием в этой области. Или, точнее, что можно было осмысленно и правдиво сказать в ней в разные времена.

Прекрасные времена.

Для этого нужно было, с одной стороны, безумно много читать и искать, а с другой – обладать определенным детективным чутьем. Но прежде всего, приходилось идти по самым, казалось бы, диковинным тропам, следам и авторам. В этой форме гуманитарного исследования не было никакого скандального колдовства или заклинаний. Совсем наоборот. Всё начиналось с наиболее очевидных фактов, а именно – с задокументированных утверждений в пределах области за определенный период времени. И оттуда реконструировались соответствующие исторически обусловленные эпистемы определенной области исследований в течение определенного периода времени. Ни больше ни меньше.

Тогда из-за чего весь переполох? И какое отношение всё это имеет, если вообще имеет, к нынешней ситуации конца 1960-х годов во Франции, где вновь царили предреволюционные настроения? Особенно в политическом плане? Особенно с учетом соотношения теории и практики?

Что ж, как это видел проницательный современник Фуко (и не только он), самое позднее к началу 1960-х годов правила в области гуманитарных исследований вновь оказались на грани фундаментально сокрушительной смены господствовавших ранее эпистем. И, как это обычно бывает в подобных фазах, изменения, связанного, с одной стороны, с величайшей неопределенностью и реактивностью, но,