Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

давления и ограничений, которые, по-видимому, больше не были приемлемыми. Что побудило их искать новый выход из этих ограничений и запутанности. К освобождающему, а порой и разъединяющему выходу в новую форму совершеннолетия в своих областях. Кто-то с большим, кто-то с меньшим успехом – но все стремились к этому. Что, впрочем, казалось вполне естественным для человека.

Явный отказ от «фундаментальной телеологии изначального определения» был так важен для Фуко, потому что он возводил архивно-просветительский барьер на пути любого метода реконструкции, отмечающего предположительно абсолютное начало науки, дискурса или даже эпистемы как источника, из которого всё, абсолютно всё, с тех пор правильно или неправильно развивалось. Подобные нарративы непрерывного упадка или прогресса пользовались особой популярностью не только в истории философии, но и в особенности в сфере политического активизма. Недаром описания того, как всё было до падения во тьму или будет после окончательного восхождения к свету (коммунизм, всемирный триумф Просвещения, тысячелетний рейх, земля обетованная, общество согласия, научно оптимизированная технократия, век толерантности…), были либо туманно-лиричны, либо терялись в предельно конкретной, эпически райской сфере.

На этом всё?

Независимо от того, было ли всё это усвоено, Фуко считает, что пришло время задать критический вопрос. Интервью, окончательно переведенное им в письменный разговор с самим собой, превращается почти в медитацию. Он как будто дает обновленный отчет прошлой версии себя:

Теперь я загнан в угол. Я должен ответить. Конечно, не на вопрос, реакционен ли я; и не на вопрос, являются ли реакционными мои тексты (сами по себе, посредством определенного набора хорошо закодированных символов). Вы задаете мне гораздо более серьезный вопрос, единственный, который, на мой взгляд, имеет право быть заданным. Вы спрашиваете меня о связи между тем, что я говорю, и конкретной политической практикой [437].

…в настоящее время существует проблема, имеющая немаловажное значение для политической практики: проблема статуса, условий осуществления, функционирования и институционализации научных дискурсов. Я провел их исторический анализ, выбрав не дискурсы с наиболее сильной эпистемологической структурой (математика или физика), а те, которые обладают наиболее плотной и сложной областью позитивности (медицина [438], экономика, гуманитарные науки) [439].

Наконец, по мнению Фуко, в настоящем снова можно наблюдать следующее фатальное явление:

Поспешность, с которой обычно связывают содержание научного дискурса с политической практикой, на мой взгляд, скрывает уровень, на котором эта связь может быть концептуально точно описана [440].

В любом случае – как это часто бывает в вульгарном марксизме и связанных с ним активизмах – «утверждения научного дискурса не следует рассматривать как прямое выражение социальных отношений или экономической ситуации» [441]. Точно так же, как и в обратном сциентистском случае, не предусмотрено чрезмерно прямое применение отдельных научных открытий к политическим мерам или проблемным ситуациям. Ибо и то и другое означало бы простое вторжение на разрозненную территорию с картой, основанной на едином методе картографирования. Иными словами, целенаправленное вмешательство в область, которую невозможно было бы достаточно четко охватить. То есть, в чисто военно-стратегическом смысле просвещения – действовать непросвещенно.

Таким образом, прогрессивная политика в отношении взаимосвязи теории и практики в идеале должна характеризоваться реактивной осторожностью. Особенно в отношении весьма специфической проблематичности, той самой, которая находилась в центре собственных исследований Фуко как критического ученого-гуманитария на протяжении более десяти лет – вопроса о «человеке» как предположительно чистом объекте исследования:

Прогрессивная политика не находится в позиции «постоянного исследования» или «суверенной критики» по отношению к научному дискурсу; скорее, она должна осознавать, каким образом различные научные дискурсы в своей позитивности (т. е. как практики, связанные с определенными условиями, подчиняющиеся определенным правилам и поддающиеся определенным трансформациям) интегрируются в систему взаимосвязей с другими практиками. Здесь я пытаюсь вернуться к вопросу, который вы мне задаете вот уже десять лет. Должен сказать: именно в этот момент ваш законный и обоснованный вопрос затрагивает самую суть моего намерения. Если бы мне пришлось снова сформулировать это намерение под влиянием вашего вопроса, который неотступно преследует меня уже почти два месяца [442], я бы сказал примерно следующее: «Цель состоит в том, чтобы определить в своих различных измерениях то, какими должны были быть способы существования дискурсов, особенно научных, в Европе с XVII века (их правила формирования с их условиями, их зависимостями, условиями условий, их трансформациями), для того чтобы сформировалось наше сегодняшнее знание, точнее, знание, возникшее в отношении такого примечательного объекта, как человек» [443].

Примат практики. Четко обозначать требования к знаниям и критически ограничивать их, чтобы освободить место для самостоятельных действий, когда это возможно, – вот в чем для Фуко заключалась реальная связь между теорией и практикой. Как это уже было у Канта. Или даже у Адорно. И, как и Кант с Адорно, Фуко в конечном счете в духе такого Просвещения отстаивал примат практического разума над теоретическим. А следовательно, и примат политики над наукой.

Некое «мы» всегда может задать себе вопрос и прийти к консенсусу относительно того, хочет ли оно само утвердить или отвергнуть научные цели, преследуемые от его имени. Этого можно достичь путем просвещения относительно целей, условий и возможностей такого исследования.

Будучи признанным политическим документом рубежа 1967/1968 годов, этот текст не был пламенным призывом к революционной уличной борьбе против «системы». Не тем, чего большинство читателей Ésprit – одного из ведущих литературных изданий «новых левых» («new left») того времени – ожидали в данный момент от радикального мыслителя своего поколения. Однако именно это Фуко считал приемлемым с точки зрения теории и практики.

После долгого молчания он уделил время и 28 страниц текста, чтобы как можно яснее донести эту мысль. И название его ответа, отправленного в журнал в начале года, явно соответствовало традициям кантовского Просвещения: «Résponse à une question» – «Ответ на вопрос». Именно этим предложением Кант предварил свой газетный «Ответ на вопрос: что такое Просвещение?» от 1784 года. Тогда, как «мы» помним, оставалось пять лет до начала Французской революции.

Завтра в бой.

Первоначально запланированное завершение полного трехлетнего цикла работы приглашенным профессором в Тунисе, учитывая возникшую там напряженность, осенью 1967 года уже не представлялось Фуко возможным. Ему нужно было готовиться к возвращению во Францию и, следовательно, к бою. Не в последнюю очередь в медиа. В конце концов, он уже не был никем. Поэтому в конце февраля 1968 года он согласился на интервью с журналистом Жан-Пьером Элькаббахом для журнала La Quinzaine littéraire. На этот раз устное и личное, с включенным диктофоном:

Мишель, мы говорим про вас, и иногда против вашей воли, что вы философ. По-вашему, что такое