Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

были его главной заботой. С самого начала он поддерживал бастующих там студентов. В принципе, он поддерживает их и сейчас. Хотя ранние протесты Free Speech Movement[456] превратили некогда процветающий People’s Park[457] рядом с кампусом в пахнущий мочой палаточный лагерь. Не говоря уже о постоянно хаотичной обстановке во время преподавания, особенно на так называемых «гуманитарных науках». Даже растущий уровень употребления наркотиков прямо под окнами его собственного института не казался Фейерабенду стоящим особого вмешательства. По сравнению с теми веществами и дозами, которые он принимал ежедневно для обезболивания, даже это было детской забавой.

Протесты продолжались уже более четырех лет и вдохновили весь мир. Никто уже точно не мог сказать, за что именно бастует их собственный университет. Именно поэтому конца не предвиделось. Даже сейчас, когда ситуация во Франции, казалось бы, стабилизировалась.

После четырех недель всеобщей забастовки в мае и кратковременного бегства де Голля из Парижа (на вертолете в Баден-Баден!) президент Франции уже назначил новые парламентские выборы на конец июня 1968 года. Французский электорат, напуганный гражданской войной, подавляющим большинством голосов поддержал сохранение статус-кво. Правящие голлисты де Голля даже снова укрепили свои позиции. В новом Национальном собрании Франции они теперь будут иметь более двух третей всех мест. Что касается мировой революции, то она откладывалась до дальнейшего уведомления.

Почти успокоенный, Ганс Альберт в Мангейме, Правобережье Рейна, принимает к сведению то, что его друг Фейерабенд отправляет ему 1 июля 1968 года в качестве сводки из Калифорнии:

И вот я снова в Беркли, этой культурной пустыне. Ни театра, ни оперы, ни интересных людей, за исключением того, что в процентном отношении здесь самое большое количество сумасшедших во всей Америке, да и, полагаю, во всем мире. В университете студенты с пустыми лицами шатаются под воздействием наркотиков; прекрасные девушки, похожие одна на другую, бездумно мечутся в поисках «впечатлений», и, если заговорить с одной из них, как только она откроет рот, вы тут же в ужасе отвернетесь, независимо от тона или услышанных мнений. Это поколение, представленное в Беркли, похоже, действительно обречено – как они будут выглядеть в пятьдесят, если вообще доживут? И над всем этим пылает солнце, насколько оно может пробиться сквозь облако дыма и выхлопных газов, нависшее над всем этим убожеством. Вот так способ провести свою жизнь! [458]

До сих пор Пол был таким же, как прежде. Только с философской точки зрения это уже не имело значения. Он всё еще ощущал себя пробужденным от дурного сна. Буквально пробужденным. И соответствующе воодушевленным.

Венский обходной путь.

В декабре 1967 года его словно ударило молнией: всё это было не правильно, даже отдаленно не правильно! Ни теоретически, ни практически, ни академически, ни политически. Прежде всего, с точки зрения внутренней философии, всё это было теперь просто театром абсурда. Причем даже не забавным! Институционализированное безумие начиналось с руководителей. Не в последнюю очередь с таких, как он сам!

В то время как Венское пробуждение, начавшееся в конце XIX века, было начато активными естествоиспытателями, такими как Эрнст Мах, которые стремились прояснить динамические основы своих исследований и экспериментов, область научной теории теперь состояла исключительно из профессиональных ученых-теоретиков. У них больше не было собственного опыта эмпирических исследований, не говоря уже о самостоятельной программе научных исследований. Более того, когда Фейерабенд внимательнее присмотрелся к тому, что происходило в их собственных рядах, молодое поколение, как правило, уже не обладало способностью понимать, какие исследования проводятся, какими средствами, с какими целями и проблемами.

Кого еще могло удивить, что теперь они занимались почти исключительно выяснением проблем, которые возникли в течение предыдущих десятилетий в рамках их собственного внутреннего теоретизирования? И это почти исключительно те проблемы, чью потенциальную практическую значимость действующим ученым становилось всё труднее распознавать и объяснять. Вместо того чтобы вместе выбираться из лабиринта собственной незрелости, они, словно школьники, всё глубже в него погружались. И вот они сидели вместе, реально существующие узкие специалисты по реально существующему научно-теоретическому настоящему, и искали конференцию за конференцией, статью за статьей, чтобы прояснить свои собственные узкопрофессиональные проблемы. Как собаки, лающие на собственные газы. И он, Паульхен[459] Фейерабенд, в режиме прыжка пантеры с радостью участвует в этом вот уже двадцать лет!

Построен на песке.

Что касается Фейерабенда, его специализация в научной теории отнюдь не была каким-то особенно печальным исключением. Аналогичную тенденцию можно было наблюдать и во всё более мощном институциональном расширении аналитической философии языка в США. Здесь также, в отличие от ранних лет Рассела, Уайтхеда и Фреге, больше не было независимых исследователей-логиков или математиков. Вместо них были специалисты, прошедшие внутреннее обучение, чьи навыки логической формализации, как правило, были на таком уровне, что логики и математики, ведущие исследования в этих областях, смеялись до упаду.

За полвека вся аналитическая деятельность превратилась в хорошо отлаженную, высокоразвитую индустрию по производству статей, которая даже имела наглость гордиться своей растущей незначительностью для почти всех остальных областей человеческого опыта и знания как знаком наконец достигнутой научной независимости.

По крайней мере, к настоящему моменту люди достигли возможности, используя всё новые вариации «неопределенностей», «недоопределенностей» и «новых загадок», указывать друг другу на то, что Фейерабенд уже разработал для себя в своей докторской диссертации 1951 года «О теории базисных суждений» и быстро принял. А именно – что чистого, свободного от теории опыта в областях человеческих исследований просто не существует. И, следовательно, не существует и однозначно определенного обоснования научной теории путем такого чистого наблюдения. Что все эти разговоры об эмпирически «данном», которое изначально должно было нести на себе всю тяжесть чисто научного мировоззрения, подобно Атланту, были мифом [460]. И что, следовательно, больше ничего не могло бы сделать так называемый логический эмпиризм, да и вообще эмпиризм, способным выдвигать какие-либо уточняющие обоснования в отношении каких-либо претензий человека на познание в мире.

Если и могли иметь место какие-либо познавательные прорывы в ходе всего логико-аналитического пробуждения, то они состояли – да, в действительности… Они состояли в последовательном разоблачении данных невозможностей относительно всех фундаментальных предположений, которые когда-то положили начало этому окончательному научно-философскому движению.

Последняя гипотеза.

Всем, кто действительно хотел знать что-то в этой области, оно уже было известно. И известно уже как минимум десять лет! Для остальных 99 процентов своих уважаемых коллег Фейерабенд со всей ясностью и терпением, на которые был способен, снова изложил это в статье 1965 года. Ее название – «Проблемы эмпиризма I». Объем – добрых 120 страниц, что делает ее самой объемной его публикацией на сегодняшний день.

По сути, это критический отчет о том,