Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

бороться с рациональностью!). Теперь он приехал ко мне и сказал, что, если я перейду в Йель, мне предложат сразу 26 000 долларов (сейчас у меня 18 000), а весьма вероятно, и 28 000 долларов, и через два года я получу собственную кафедру (кафедру Хаггинса – кто бы это ни был) с окладом 30 000 долларов. Я чуть не упал в обморок и теперь оказался перед выбором: Берлин, Лондон и Беркли. Что ты думаешь? [468]

Немного похвастался перед другом. Переписка этих двоих изобилует парадоксальными совпадениями. Потому что, как известно Фейерабенду, Лакатос, находящийся в разводе, в то время только что приобрел новый дом в Лондоне, и поэтому у него не хватало денег. Но самое главное, весной 1967 года, после многих лет работы в Лондонской школе экономики, Лакатос был на пороге получения должности штатного профессора. Его терзали серьезные опасения, что назревающее в Лондоне студенческое восстание может вновь разрушить его жизнь. На него, бежавшего из Венгрии в 1956 году и отбывшего срок за ревизионизм (помимо срока в ГУЛАГе), а также бывшего до этого убежденным сталинистом и деятелем в сфере образования, преданным «чистой доктрине», протестовавшие в 1968 году студенты теперь хотели навесить ярлык попперианца. И последнее, но не менее важное: после более чем десяти лет проживания в Англии Лакатос всё еще оставался лицом без гражданства, поскольку даже британские власти считали его прошлое слишком подозрительным.

Помимо Ганса Альберта в Мангейме, Лакатос был едва ли не единственным человеком [469], которому Фейерабенд сообщал о своей радикальной философской трансформации в первые месяцы 1968 года. Поэтому он знал, с какими краплеными картами его друг Фейерабенд садился за стол переговоров в начале марта 1968 года. В конце концов, бренд «Фейерабенд» больше не представлял собой то, ради чего его заманивали огромными деньгами.

Did it my way[470].

К марту 1968 года Фейерабенд уже полностью переписал три из четырех давно обещанных статей в соответствии со своей новой позицией: защита Ньютона от более поздних парадигм [471], квантово-теоретическая работа, в которой подчеркивалось инструментальное понимание Нильсом Бором корпускулярно-волнового дуализма в противовес реалистическому использованию Поппером копенгагенской интерпретации[472], и «третья статья, только что законченная, объемом 95 страниц, <…> тщательная критика Поппера, основанная на историческом анализе отношения Галилея к Копернику» [473].

Мания не обошлась без физических последствий. В конце марта Фейерабенд сообщает Лакатосу из загородного дома на холмах:

25 марта 1968

Сижу тут, напичканный таблетками, голова кружится, боль не проходит, так что придется немного подождать <…> У меня еще и температура немного поднялась, это из-за почек, а они, в свою очередь, из-за слабого иммунитета, посмотрим <…> хорошо. Несоизмеримость. Что ж, надеюсь, смогу написать об этом что-нибудь вразумительное. Сейчас я чувствую себя совершенно «выжатым» и мечтаю забыть всю философию и уехать в горы на годик-другой. Но непослушным нет покоя <…> извини, если это звучит немного сумбурно, но в моем нынешнем состоянии, со всеми этими таблетками и болью, я не могу мыслить здраво.

Всего наилучшего, Пол [474]

Менее чем через четыре недели – только вперед! – вышла четвертая большая статья под рабочим названием «Про-Парменид». В ней рассматривается вопрос о том, как именно можно реконструировать, или, скорее, описать, переход к коперниканскому мировоззрению, основываясь на архивных материалах. Она вновь направлена прямо, и теперь всё более прямолинейно, против Карла Поппера:

19 апреля 1968

…на историческом материале в своем тексте я пытаюсь показать, что уже коперниканская революция была осуществлена «моим» способом. Я приезжаю 6 мая. Последние две недели чувствую себя лучше, но ситуация тяжелая. Похоже, у меня какая-то инфекция; ноги опухли… [475]

И всего днем позже – Гансу Альберту в Мангейме, уже, казалось бы, будучи в самом счастливом, свободном от условностей творческом расположении духа:

20 апреля 1968 Беркли

Дорогой Ханс,

Баварское радио пригласило меня прочитать лекцию в том же цикле, где также должен выступить известный и, по-видимому, шизофреничный немецкий философ Юрген Альберт. Я выбрал тему «Плохие времена для свободы» и буду выступать против экуменического движения, за «одномерного человека», против новых левых, против гуманизации университетов и так далее. Подготовка этой лекции доставляет мне огромное удовольствие – ее прослушивание многим удовольствие испортит (сколько ты мне заплатишь, если я упомяну твое имя в лекции?) <…> Я снова заболел и теперь совершенно разбит. Приеду в Лондон только 6 мая, а в Берлин – 10-го… Мое лицо тут же распухло, я похож на монстра Франкенштейна, и собаки обходят меня стороной на улице [476].

Anarchy in the UK[477].

Фейерабенд не питал иллюзий, что в рамках его преображения распухшее лицо Франкенштейна скоро станет наименьшей из его социальных проблем. Ведь то, что он отныне будет публично представлять и воплощать, в глазах его коллег и друзей было куда более отвратительно, чем бубонная чума. В конечном счете Фейерабенд стремился своими выступлениями возвестить о благополучном завершении любых попыток даже просто отстаивать что-либо похожее на научную методологию, не говоря уже о том, чтобы ее заново создавать. В частности, научные теории, выдвигавшиеся в Вене на протяжении предыдущих пятидесяти лет, оказались колоссальными ошибками – будучи теорией с сомнительным прошлым и, как хотелось бы надеяться, не имеющей будущего [478].

Что касается его преображения, то оно произошло благодаря Имре. Именно Имре объяснил ему всё это, именно он открыл ему глаза. Имре и его идея исследовательских программ. Согласно дальнейшему развитию исследовательской логики Поппера самим Лакатосом, уже неуместно считать теорию фальсифицированной, если ее предсказания опровергаются экспериментально или другими противоречивыми фактами. Это особенно верно в случае относительно новых, зарождающихся, радикальных теоретических инноваций (тех, которые, по словам Куна, обладают потенциалом для смены парадигмы). Лакатос называл такие комплексные новые подходы «исследовательскими программами». Прекращение или даже решительное изменение их уже при первых эмпирических фальсификациях было, по мнению Лакатоса, примерно настолько же разумным или неразумным, как отказ футбольного тренера от нового революционного игрового подхода только потому, что его собственная, недавно сформированная команда с разгромным счетом проиграла первые четыре или даже десять матчей лиги подряд.

Конечно, кое-где приходилось вносить коррективы, но прежде всего необходимо было любой ценой защитить суть нового систематического подхода. Иногда такие вещи требуют времени. Как показывает история физики, Лакатос рассуждал в русле Куна, лишь немного соглашаясь с Поппером [479].

Тем самым, однако, он открыл потенциально решающую брешь для радикально настроенных противников Поппера. Ведь если невозможно было даже смутно определить, когда