Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

И сразу же вслед за этим, в качестве контрапункта, чтобы никому не пришло в голову всяких глупостей, идет более длинный отрывок британского историка Герберта Баттерфилда, ревностного христианина и, как его там называли, ревизиониста, – из его книги «Вигская интерпретация истории», опубликованной в 1931 году. Она также хорошо соответствовала ленинскому времени. Всего десять лет спустя нечто подобное было важно.

История полна «случайностей и неожиданностей», демонстрируя нам «сложность социальных изменений и непредсказуемость отрицательных последствий любого действия или решения человека». Можем ли мы на самом деле верить в то, что наивные и шаткие правила, которыми руководствуются методологи, способны охватить эту «паутину взаимодействий»? И не очевидно ли, что успешное соучастие в процессе такого рода возможно лишь для крайнего оппортуниста, который не связан никакой частной философией и пользуется любым подходящим к случаю методом? Именно к такому выводу должен прийти знающий и вдумчивый наблюдатель [486].

И снова – это был похоже на процесс написания музыки – «плюралист» Ленин как контрапункт:

Отсюда, – продолжает В. И. Ленин, – вытекают два очень важных практических вывода: первый, что революционный класс для осуществления своей задачи должен уметь овладеть всеми, без малейшего изъятия, формами или сторонами общественной деятельности <…> второй, что революционный класс должен быть готов к самой быстрой и неожиданной смене одной формы другою [487].

Итак, хватит о политике и истории. А теперь – небольшое замечание от Альберта Эйнштейна, гениального ученого. И, конечно же, Фейерабенду нравилась его прическа:

Внешние условия, – пишет Эйнштейн, – которые [для ученого – П. Ф.] установлены фактами опыта, не позволяют ему при построении концептуального мира чрезмерно строго придерживаться какой-то одной эпистемологической системы. Поэтому последовательному эпистемологу ученый должен казаться чем-то вроде недобросовестного оппортуниста… [488]

Полторы страницы коллажа. Время для первого промежуточного заключения. Теперь настала очередь его, Фейерабенда. Каким-то образом он всё же должен был быть частью всего этого (с добавлением небольшого количества Юма, потому что Юм всегда работает!):

Различие между эпистемологической (политической, теологической) теорией и научной (политической, религиозной) практикой, вытекающее из этих цитат, обычно формулируется как различие между «определенными и непогрешимыми» (по крайней мере, ясными, систематическими и объективными) правилами или стандартами и «нашими подверженными ошибкам и неопределенными способностями, (которые) отклоняются от них и впадают в заблуждение». Наука в том виде, в каком она должна быть, соответствует установленным правилам. Наука в том виде, в каком мы ее видим в истории, на самом деле представляет собой сочетание таких правил и ошибок. Отсюда следует, что ученый, работающий в определенном историческом контексте, должен научиться распознавать ошибки и жить с ними, всегда имея в виду, что он сам может добавлять новые ошибки на каждом этапе исследования. Вместо этого ему нужна теория ошибок [489].

До сих пор всё было почти как в попперовском учебнике. Но вот началось:

Ошибка, как выражение особенностей отдельного мыслителя, наблюдателя или даже отдельного измерительного прибора, зависит от обстоятельств, от конкретных явлений или теорий, которые мы хотим проанализировать. И она развивается самыми неожиданными способами. Сама ошибка – это историческое явление. Поэтому теория ошибок будет содержать эмпирические правила, полезные подсказки и эвристические предложения, а не общие законы. Она свяжет эти подсказки и предложения с историческими эпизодами, чтобы можно было подробно увидеть, как некоторые из них привели людей к успеху в определенных ситуациях. Это будет стимулировать воображение ученика, не давая ему при этом сухих инструкций [490].

Это уже был не Поппер. Другими словами, не существовало ни общей теории ошибок, ни даже общепринятой метатеории по их предотвращению.

Всё зависело от того, насколько мастера в своих дисциплинах могли доносить до слушателей собственный опыт. Будь то пение, бокс, наука, половой акт или философствование.

А теперь? Итак, что из этого следовало – а что нет? Брехт был хорош, но Бакунин был к нему еще ближе:

Это не так парадоксально, как кажется, если мы оставляем наши варианты открытыми и не придерживаемся определенного метода, включая определенный набор правил, не изучив альтернативы. «Дайте людям освободиться, – говорит Бакунин, – и они сами сумеют всему научиться». В случае науки необходимая чувствительность может быть развита только через непосредственное участие (где «участие» для каждого означает что-то свое) или, если такое непосредственное участие невозможно или нежелательно, через изучение прошлых эпизодов в истории дисциплины [491].

И это тут же поднимает последний, литературный вопрос о подходе и жанре, которые лучше всего соответствовали бы этой констелляции:

Учитывая их огромную и сложную комплексность, к этим эпизодам следует подходить с любовью романиста к своим персонажам и деталям или с любовью светской хроники к скандалам и неожиданным поворотам; к ним следует подходить с пониманием позитивной функции силы и слабости, ума и глупости, правдивости и лживости, скромности и тщеславия, а не с помощью грубых и до смешного неадекватных инструментов логиков. Ведь никто не может сказать, абстрактно и без учета особенностей людей и обстоятельств, что именно привело к прогрессу в прошлом, и никто не может сказать, что будет иметь успех в будущем [492].

Логика сама по себе могла казаться незыблемой. Но она не могла противостоять человеку, который хотел жить. В применении к истории науки, как к тому, что осталось от научной теории, согласно научно-историческому коллажу Фейерабенда, получается следующее:

Конечно, можно упростить обстановку, в которой работает ученый, посредством упрощения главных действующих лиц. В конце концов, история науки вовсе не складывается только из фактов и выведенных заключений. Она включает в себя также идеи, интерпретации фактов, проблемы, создаваемые соперничающими интерпретациями, ошибки и т. п. При более тщательном анализе мы обнаружим, что наука вообще не знает «голых фактов», а те «факты», которые включены в наше познание, уже рассмотрены определенным образом и, следовательно, существенно концептуализированы. Если это так, то история науки должна быть столь же сложной, хаотичной, полной ошибок и разнообразия, как и те идеи, которые она содержит. В свою очередь, эти идеи должны быть столь же сложными, хаотичными, полными ошибок и разнообразия, как и мышление тех, кто их выдумал. Напротив, небольшая «промывка мозгов» может заставить нас сделать историю науки беднее, проще, однообразнее, изобразить ее более «объективной» и более доступной для осмысления на базе строгих и неизменных правил [493].

Теория ошибок излишня, если мы имеем дело с хорошо подготовленными учеными, которых держит на месте внутренний рабовладелец, называемый «профессиональной совестью», и