Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

Это, конечно, не имеет никакого отношения к репликам самопровозглашенных пролетариев Глюксмана. Их призыв вернуться на фабрики – для Фуко это был плохо переработанный Руссо, в котором образ «благородного дикаря» был заменен на образ проницательного работника сборочного конвейера. Романтика самонадеянной аутентичности – левый китч. И то же самое относилось к безоговорочно боеготовому предубеждению против любой формы теоретического интереса к дифференциации. Как будто для истинного революционера не было задачи тщательно изучить противника и только затем нанести удар по его невралгическим слабым местам: «Float like a butterfly, sting like a bee!»[516] Однако Фуко полагал, что растерянность в лагере радикальных левых была еще глубже. Как и сферы науки и искусства, эта область еще не освободилась от иллюзии о «революционном субъекте» как истинной движущей силе социальных изменений. Будь то в конкретной форме лидера, всемогущей партии или даже просто класса.

По мнению Фуко, любой, кто мыслил власть с точки зрения субъекта, просто неправильно ее понимал. Скорее, для достижения устойчивых изменений необходимо было сначала аналитически визуализировать практически безликую динамику репрессивной власти. Потому что сложно принимать верные решения относительно того, что неочевидно.

В той мере, в какой политические пробуждения, подобные майским 1968 года, содержали в себе решающий потенциал разрыва с устоявшимся порядком, они заключались в осознании того, что господствующий порядок вещей не является абсолютно необходимым. Получение такого опыта – освобождение предшествует свободе! – также указывало путь для будущего обучения. Отныне его целью стало знакомство с историей («своей») мысли, а также с ее нынешними возможностями и ограничениями в радикально новом ключе. Для преподавания философии, согласно ви́дению Фуко в Венсене, это означало временное разделение преподавания на две основные области: политический анализ настоящего и анализ наук. В конце концов, именно наше собственное настоящее было знаком того, что эти науки, особенно гуманитарные, проникли в самые дальние уголки субъективации. Не в последнюю очередь в форме психологии, оптимизирующих психотехник и патологизирующих исключений.

В противовес психологии как науке системообразующей самооптимизации Фуко хотел, чтобы в Венсене впервые во Франции была создана университетская кафедра психоанализа.

Best never rest[517].

Поздней осенью 1968 года новаторские амбиции Фуко достигли предела, и не только из-за крайне краткосрочного характера проекта. Чтобы его кафедра не развалилась еще до начала преподавания, ему пришлось сочетать желаемый им плюрализм с наступательной политикой. Помимо политически независимых, уже зарекомендовавших себя ученых, таких как Мишель Серр и Франсуа Шатле, необходимо было учитывать все политические группы в лице их перспективных деятелей. Так, был приглашен Этьен Балибар, член Французской коммунистической партии (ныне подозреваемый в фашизме в леворадикальном лагере); троцкистов представлял Анри Вебер; а маоистов – целая толпа молодых дикарей. Фуко даже предложил агитатору Андре Глюксману должность ассистента (он отказался). А поскольку Франция остается Францией, возрождение Венсена не обошлось без непотизма. Дефер, естественно, получил должность среди социологов, точно так же, как кафедра психоанализа, связанная с философами, была передана под опеку семьи: помимо дочери Жака Лакана Жюдит Миллер (также члена GP), на должность там был назначен ее муж Жак-Ален Миллер, а также, на всякий случай, его брат Жерар Миллер. Даже участие в скандале с педофилией, как в случае с философом Рене Шерером, не стало препятствием для назначения[518]. С Фуко они были знакомы с начала 1950-х годов.

Политика Фуко в области вербовки напоминала не только буржуазную прессу, но и фильм «Грязная дюжина», вышедший всего годом ранее. В этом фильме также ставилась цель сформировать максимально боеспособную группу из ограниченного числа заключенных и правонарушителей для секретной миссии в тылу врага. Жуткое сходство между вечно бритым налысо Фуко с его хронически широкой улыбкой и исполнителем главной роли Телли Саваласом делало подобные ассоциации неизбежными.

Вы хотели открытого эксперимента – вот он! Контролируемое безумие – вот оно. Заявленная цель Фуко заключалась именно в этом. Была только одна вещь, которую следовало полностью исключить в Венсене, и в этом он был полностью согласен с товарищами из GP: выпустить еще одно поколение полезных системе идиотов, из философского семинара в пожизненное преподавание в гимназии.

Т. А.

Мастер перехода? Обвинения Глюксмана против Фуко были словно бы просто переведены Кон-Бендитом на немецкий язык в начале декабря 1968 года во Франкфурте. В частности, студенты заявляют, что больше не желают «играть в левых идиотов авторитарного государства, которые критичны в теории и послушны на практике». «Мы сыты по горло», – говорится в тексте соответствующей листовки Базовой группы социологии, —

обсуждением университетской реформы с критически настроенными профессорами, не позволяющими студентам контролировать производительную силу науки. <…> Нам надоело, что во Франкфурте нас готовят к тому, чтобы мы стали теневыми политическими леваками, которые после окончания учебы обеспечивают комплексное алиби авторитарного государства. Франкфуртские профессора высокомерно, с позиции своих профессорских привилегий, обвиняют студентов в бессодержательности их протеста и отсутствии критической контрконцепции; они игнорируют тот факт, что авторитарная организация их курсов и система экзаменов, основанная на результатах, как раз и приучают нас быть мирными идиотами [519].

Поэтому, прежде чем считать себя обязанными принять участие в семинаре, хотелось бы

…обсудить с профессорами вопрос о немедленной реорганизации программы по социологии в пятницу, 5 декабря, в 19:00 (в лекционном зале VI)… [520]

…на общем собрании социологов. «Мы зашли так далеко», – пишет Адорно, прилагая листовку к короткому письму Хоркхаймеру от 5 декабря 1968 года. «И это не проекция».

Среди студентов ходил упорный слух, что профессор Адорно намеревался явиться на вышеупомянутую дискуссию с еврейской звездой [521]. Однако он появился без нее. Вместо нее рядом были Юрген Хабермас и Людвиг фон Фридебург, которые снова были готовы участвовать в так называемой дискуссии. Однако видимость открытого диалога продлилась недолго. Так называемая «фракция кожаных курток» толпой сидела во втором ряду, как и Кон-Бендит, стратегически расположившийся на крайнем правом фланге. Адорно даже выдержал ультимативное требование отказаться от всех институциональных прав. Когда сразу же после этого ветеран Социалистического союза немецких студентов (SDS) объявил истинной целью акции уничтожение всего «буржуазного академического истеблишмента», профессора молча покинули зал [522].

Всего шесть дней спустя – оккупированный социологический семинар был переименован в «семинар Спартака» – Адорно сообщил Шолему в Иерусалим о настоящей «Вальпургиевой ночи студентов»,

…где псевдореволюция выливается в самые безумные действия. Они <…> срывают все лекции, выгнали Хабермаса с его кафедры и творят зверства, которые могут примирить только крайняя безысходность и наивность… До сих пор здесь не было физического насилия, но, если