Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

В то время как американские левые радикалы вечно твердят «нет» любым формам организаций и институтам, ставя сохранение своих собственных особенностей и личных свобод превыше всего, на Кубе каждый день на улицах снова ощущается это великое «да»! Да обществу, да труду, да большей справедливости, да большему образованию, да большей военной мощи!

В качестве доказательства такого избытка энергии Сонтаг сообщает, что на этом чудесном острове с самого начала революции по-прежнему было принято «работать и дискутировать без сна по несколько дней и ночей в неделю» [559].

Именно потому, что в каждой стране свой собственный путь к революции, Cонтаг призывает радикалов своей родины изначально относиться к другим экспериментам с благожелательностью. Как будто между индивидуализмом и конформизмом нет третьего пути. Как будто общество изначально не может означать и общность. Интернационализм – это не патриотизм, а предписанная государством короткая стрижка не означает личное освобождение. Как здесь – на Кубе!

Но прежде всего в Америке нужно было наконец окончательно распрощаться с фантазией о революции, которая автоматически возникнет из трансформации каждого отдельного сознания: контркультура была чрезвычайно важна, но, следуя по стопам Маркузе, она была не путем к истинному освобождению, а скорее составной частью самой либеральной болезни:

Если сейчас наибольшие усилия направлены на создание альтернативной или противостоящей культуры, то эта борьба за свободу (а не, скажем, за справедливость) процветает исключительно по-американски. И еще более специфически американским является то, что понимается как содержание свободы, – гарантия свободы для личности. <…> Американская мейнстримная культура сама по себе укрепляет преобладающее убеждение «новых левых» в том, что между индивидуализмом и радикальной политикой нет неизбежного конфликта, что один из лучших способов – хотя, конечно, не единственный – атаковать систему – это делать что-то для себя, для своего подлинного «я». Американская радикальная мысль граничит со своего рода доктриной Адама Смита, согласно которой стремление к личной выгоде, даже в вопросах революции, неизбежно ведет к общественной. Американцы – известный оптимистичный народ, но, думаю, нам придется долго ждать нашей Laissez-faire *-революции [560].

П. Ф.

Перманентная революция. Согласился бы Фейерабенд на такое в Беркли? Как раз к началу семестра в Калифорнии, 17 февраля, было взорвано административное здание Университета штата Сан-Франциско. «Вся система колледжей на грани краха. Посмотрим» [561], – сообщает он Лакатосу. Его Лондонская школа экономики в Лондоне также бастовала. Чтобы предотвратить захват Философского института, бывший научный руководитель Фейерабенда, профессор Джон Уоткинс, в конце января приковал себя цепями к специально установленным ограждениям. Пяти студенткам в масках, одна из которых была вооружена топором («Не бейте его, он же профессор!»)[562], потребовалось несколько часов, чтобы отцепить его.

«Поэтому я провожу всё свое время на заседаниях комитетов (контрреволюционного толка, конечно)», – отвечает Лакатос из Лондона. И: «P. S. Надеюсь, ты не тратишь жизнь на мелочи вроде академической работы». Фейерабенд этого не сделал. Вместо этого в начале марта он с радостью сообщил своим европейским друзьям в Лондоне и Мангейме о завершении финальной версии

…моей последней статьи («Against Method»[563]). <…> Итак, я еду в машине, сигналящей перед домом, которая отвезет меня вместе с левой красоткой в Сан-Франциско на соревнования по вольной борьбе, где Рэй Стивенс, членом фан-клуба которого я являюсь (почетным, поскольку я профессор), сегодня защищает свой титул… [564]

Если матч и был согласованным, то, по крайней мере, подтасованные карты должны были быть раскрыты! Реслинг также преподнес важные уроки использования игрового насилия. В конце концов, в этом карнавальном зрелище никто по-настоящему не пострадал. Развитие событий в кампусе Беркли указывало на иное направление.

3 марта 1968

Дорогой Имре,

…здесь, в Беркли, почти каждый день применяется слезоточивый газ, введена Национальная гвардия, разбиты окна офисов (некоторые прямо рядом с моим), избит полицейский, во время лекций взрываются бомбы, вспыхнул очередной пожар, на этот раз в Дуинелл-холле. Популярность Ригана достигла исторического максимума (78 % сейчас считают, что он хорошо справляется со своей работой, в основном из-за того, что он говорит о студентах по телевидению)…

Проблема чернокожих (смешанная со всем происходящим здесь хаосом) с каждым днем усугубляется. Уже четыре раза я видел, как чернокожие активисты и члены Американской нацистской партии договаривались о панельных дискуссиях по телевидению. Здесь, в Беркли, чернокожие испытывают к белым радикалам лишь презрение и используют их только в случае крайней необходимости. Ко мне подходят плачущие девушки со значками Мао: «Мы им не нужны». Насилие уже давно охватило весь кампус[565].

Фейерабенд уже решил, что это будет его последний семестр там – если возможно, даже последний в качестве преподавателя. Что касается использования собственного интеллектуального потенциала, сорокачетырехлетний мужчина считал, что он использует его в лучшем случае на 20 % после более чем двадцати лет профессиональной философии [566]. Это было связано не с самой философией, а скорее с ее академическим устройством. А также с авторами, которых слишком долго игнорировали. В частности, его всё больше увлекал Гегель. Насколько он понимал к тому времени, всё его осмысление реальности основывалось на предположении, что

…каждый объект содержит небольшую долю свойств, которые его не характеризуют. Например, каждый маоист содержит небольшую долю попперовских качеств или каждый электрон содержит небольшую долю признаков протона. Обычно эта доля остается ниже порога видимости (или измеримости), но не остается таковой надолго. Ведь некоторые из этих скрытых и нехарактерных свойств объекта (нехарактерных в обычном понимании) имеют тенденцию (физическую тенденцию) выходить на первый план (это закон природы) и тем самым инициировать развитие объекта [567].

Точно так же, как это произошло с ним в Беркли. «В любом случае Гегеля нужно изучать, и я, по крайней мере, приложу усилия», – писал он Гансу Альберту. Ах да, и еще кое-что:

P. S. Я только что узнал, что лекцию Адорно сорвали студентки, обнажившись до пояса. Не мог бы ты организовать мне гостевую лекцию во Франкфурте? [568]

Переигран. Действительно. «Дорогие студенты прервали мою лекцию при скандальных обстоятельствах», – пишет Адорно Шолему 29 апреля 1969 года среди всего этого «хаоса» [569].

Он ожидал беспорядков в начале семестра. Но не в этот раз! Двадцать второго апреля, еще до того, как он добрался до микрофона в переполненном лекционном зале VI, чтобы прочитать свою лекцию «Введение в диалектическое мышление», по залу разнеслись крики: «Долой профессора-доносчика!» Раздавались листовки («Адорно как институт мертв»), а его призывали к публичной «самокритике» в свете январских действий полиции [570].

Вместо того чтобы ответить, Адорно просит студентов