Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

Тем временем на «семинаре Спартака» на всё новых и новых листовках распространяются лозунги («двадцать лет неэффективных предложений демократических реформ достаточно. Мы не можем оставить университет авторитарному государству»), а стены расписываются изречениями франкфуртской традиции: «„Буржуазная критика пролетарской борьбы – логическая невозможность“ (Хоркхаймер)» [524]. И это в то время, когда Герберт Маркузе, последний, с точки зрения радикалов, заслуживающий доверия теоретический идол был вынужден скрываться в далекой Калифорнии из-за анонимных угроз смерти (предположительно от ку-клукс-клана).

Как раз в то время, когда Адорно был готов окончательно погрузиться в мир возвышенных мыслей, работая над книгой об эстетике, обстоятельства вернули его на землю. Шесть летних недель отдыха в Швейцарских Альпах были прерваны уже в начале октября. Особенно тяжелой была потеря его давней возлюбленной в Мюнхене (она собиралась выйти замуж). Его короткая книга о композиторском искусстве Альбана Берга («Мастер мельчайших переходов») также была встречена в Вене довольно прохладно. Тем временем он снова подвергся пересудам в дальнейших комментариях Ханны Арендт, а теперь и Эрнста Блоха, которые в итоге вышли за рамки того, «с чем я, как мне кажется, могу справиться» [525].

В довершение ко всему, ему пришлось столкнуться с обвинениями в излишней чувствительности: «Как будто, во имя Бога, такой инструмент, как я, мог бы функционировать, или вообще был бы возможен, без такой чувствительности» [526].

Против политики идентичности.

Какой интеллектуальной выгоды можно было ожидать от активистов, которые считали себя имеющими безусловное право на действие исключительно благодаря использованию таких ключевых слов, как «буржуазный», «привилегированный» или «авторитарный»? Конечно, эти понятия с самого начала были концепциями Франкфуртской школы – от ранних социологических исследований «авторитарной личности» и критического анализа власти в «Диалектике Просвещения» до «Негативной диалектики». Но теперь Адорно увидел, как их критическое использование подверглось такому жестокому обращению, что его самого бросило в дрожь. Как будто они с Хоркхаймером десятилетиями исследовали в своей лаборатории идей своего рода концептуальное ядерное деление, которое теперь использовалось в военных целях и, таким образом, высвобождало энергию, способную фактически уничтожить мир.

Вместо воли к упорному преодолению мнимых противоречий теперь возобладало обострившееся стремление к коллективной власти. Хотя преобладающий псевдоактивизм давно уже вышел за рамки открытого убеждения, сопутствующее ему притворство необходимо было исправить, по крайней мере для самих себя и для потенциально более обнадеживающих констелляций:

Ошибочность существующего сегодня примата практики становится очевидной в приоритете тактики над всем остальным. <…> Поэтому повсюду звучат призывы к обсуждениям, в первую очередь, конечно, из антиавторитарных побуждений. Но… доминирующие клики заранее готовят желаемые результаты. Дискуссия служит манипуляции. Каждый аргумент подгоняется под поставленную цель, независимо от его обоснованности. Слова оппонента остаются практически незамеченными; в лучшем случае им можно возразить стандартными формулировками. Люди не хотят приобретать опыт, если вообще могут его получить. Собеседник по дискуссии становится функцией соответствующего плана: овеществленным сознанием, malgré lui-même[527]. Либо его хотят убедить сделать что-то полезное с помощью дискуссионных техник и давления солидарности, либо дискредитировать в глазах последователей; либо он просто болтает впустую ради публичности, пленником которой он является: псевдодеятельность может существовать только благодаря непрестанной рекламе [528].

Он бы больше не позволил втянуть себя в подобные рекламные трюки. Но что бы он сделал, если бы в его собственном институте произошел инцидент с применением насилия?

П. Ф.

Контраиндукция. Для Пола Фейерабенда этот вопрос уже не был гипотетическим. Не без гордости он сообщает Гансу Альберту 8 декабря 1968 года из Беркли:

Дорогой Ганс,

В спешке:

Я всё больше и больше изучаю Гегеля и нашел отличное введение в «Разум + Революция» Маркузе (его единственной хорошей книге). Здесь царит хаос: губернатор Калифорнии объявил чрезвычайное положение в Беркли (университете); полчища полиции, сгорел главный лекционный зал (ущерб имуществу 500 000 долларов), взрываются бомбы, людей избивают, я перенес лекцию из университета в церковь, поддерживаю «революцию», критикую ее беспорядки, основной текст моих лекций: «On Liberty[529]» Милля – тоже потрясающий… Скоро напишу еще, но сейчас мне пора; меня ждет одна блондинка. Всего наилучшего.

Пол [530]

В разгар протестов ему, как преподавателю, оставалось лишь одно: недвусмысленно воплощать собственные идеалы! Что может быть естественнее, чем объявить буйствующим радикалам из People’s Park, да еще и в церкви, что учение архилиберала Джона Стюарта Милля – истинный основополагающий текст «новых левых»? Истинное «самостоятельное мышление» начиналось со смелости быть эксцентричным. Оно начиналось с разрыва с коллективом!

Как можно прочитать слово в слово у Милля (а теперь и во всё более динамичном коллаже Фейерабенда, вопреки любым методическим ограничениям):

Именно потому, что тирания мнений представляет эксцентричность предосудительной, желательно, чтобы люди были эксцентричны, чтобы сломить эту тиранию. Не следует также признавать обоснованность аргументов для свободного обсуждения и при этом возражать, когда они доводятся до крайностей. Если доводы не подходят для крайнего случая, то они не подходят для любого случая [531].

Насколько Фейерабенд мог судить об истории современного знания, рациональные принципы сегодняшнего дня всё равно завтрашнему покажутся идиотизмом, подобно тому, как мифы позавчерашнего дня однажды послужат основой для новой утренней зари. Эта динамика сохранялась не в последнюю очередь и в философии. Той самой области, которая, особенно в ее университетско-профессиональной форме, слишком охотно называла себя наукой и даже получала особое удовольствие, сужая себя до безоговорочного следования якобы незыблемым предписаниям мышления во имя «смысла», «истины», «демократии» или даже «человечности». Согласно девизу: здесь учатся мыслить логически!

Каким было на самом деле представление уважаемых коллег-аналитиков на семинаре в Беркли об актуальности их текущей работы? Неужели они действительно верили, что смогут направить трудности и ограничения грядущего восстания в более четкое русло с помощью фетишизированного анализа правильного использования фраз вроде «я знаю» или «у меня есть доказательства»? Или же именно они не были подвержены стремлению к упрощению, которое Фейерабенд сформулировал в своем коллаже как определяющее всю господствующую идею производства академического знания:

Сначала определяется область исследования. Она отделяется от остальной истории (физика, например, отделяется от метафизики и теологии), и задается ее собственная «логика». Полное овладение такой «логикой» оказывается необходимым условием для работы в данной области: она делает действия исследователей более единообразными и вместе с тем стандартизирует большие отрезки исторического процесса. Возникают устойчивые «факты», которые сохраняются, несмотря на все изменения истории. Существенная часть умения создавать такие факты состоит, по-видимому, в подавлении интуиции, которая может привести к размыванию установленных границ. Например, религия человека, его метафизика или его чувство юмора (естественное чувство юмора, а не вымученная