Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

бюджетом в 180 000 долларов [507] синефилка, мастер слова, получила приглашение снять фильм в Стокгольме, полностью основанный на ее собственных идеях. Именно о таком творческом освобождении Сонтаг давно мечтала как о выходе из своей вечной депрессии. В добровольной летней изоляции в стокгольмском отеле Nobelhotel ей не хватало лишь идеи для сценария:

В течение последнего года мне было так сложно думать о себе, понимать себя. Одни лишь старые избитые мысли… [508]

Одна идея оказалась убедительной: «Снять фильм о языке – каждый человек в фильме говорит на своем языке» [509]. Язык не как медиум разума и мост к другому, а как инструмент эгоистического запутывания и демонического стремления к господству. Язык как средство контроля над другим, с конечной целью сексуального подчинения. Сценарий поставлен как последовательно фрагментированный кошмар повседневной несоизмеримости. Размытая структура сюжета: две разнородные академические пары в одном доме, а фигура немецкого профессора в изгнании и бывшего политика (доктор Бауэр) выступает в роли садиста-церемониймейстера на пути к вечному аду взаимного несогласия. Название сценария: «Дуэт для людоеда».

Красный, голод.

То, что было задумано как лейтмотив, вскоре определило и взаимодействие со съемочной группой и актерами. Никто на шведской съемочной площадке не понимал, чего и зачем требовала радикальная художественная воля Сонтаг. Ничего хоть отдаленно напоминающего сюжет не прослеживается в отдельных, не связанных между собой сценах. Разве что личная несостоятельность пар толкает их либо к унижению, либо к соблазнению, либо к самоубийству. В сновидческом сюрреализме этих сцен, подобном предыдущим романам Сонтаг, остается неясным, представляет ли это всё так называемую реальность или это последние муки сознания человека, отчаянно желающего умереть.

В любом случае хорошей концовки нет. И никогда не было. В соответствии с тезисами доктора Бауэра – явно списанного с Якоба Таубеса, как его эфирная жена Франческа списана со Сьюзен Таубес, – даже в модусе революции. Даже Ингрид, самая младшая и жизнерадостная из людоедской четверки, во время ужина поддается очевидной абсурдности всей ситуации.

Доктор Бауэр: Может быть, тогда я был еще более идеалистичен?

Ингрид: Вы имеете в виду более революционен?

Доктор Бауэр: Революция не наступит так скоро.

Ингрид: Когда же наступит время для революции?

Доктор Бауэр: Либо слишком рано, либо слишком поздно.

Ингрид: Значит, сейчас самое подходящее время? [510]

Вместо ответа главный людоед доктор Бауэр изрыгает обратно на тарелку наполовину пережеванный кусок мяса и наливает Ингрид чрезмерное количество красного вина.

Снято.

М. Ф.

Hic Vincennes[511]. Некоторые вещи не меняются даже после провалившихся революций. И профессор Мишель Фуко теперь ценил его превыше всего – этот имперский взгляд сверху. Его первым официальным актом после возвращения из Туниса в октябре 1968 года стала покупка просторной квартиры на восьмом этаже нового жилого дома, из высоких окон которой открывался панорамный вид на западную часть Парижа. Он приехал, чтобы остаться. Необходимо было с надлежащей осмотрительностью подходить к предстоящим решениям. Единственное, в чем он был уверен, – это то, что он больше не хочет преподавать психологию. Скорее, философия. Вернее, то, что, по его мнению, должно была заменить эту дисциплину [512].

В предыдущие годы он неоднократно ездил во Францию. Тем не менее, вернувшись в Париж, он оказался под обрушившимся «штормом теорий, дискуссий, проклятий…», который «совершенно выбил его из колеи» [513]. Вместо того чтобы способствовать новому единству, майские потрясения только сильнее раскололи французских левых. Пиком радикализации теперь является недавно созданная «La Gauche prolétarienne» (GP), отколовшаяся революционная группа маоистского толка. Верные максиме Мао: «Политическая власть исходит из ствола винтовки», Даниэль Кон-Бендит и молодой философ Андре Глюксман сделали ставку на эскалацию, подобную гражданской войне, путем целенаправленной хаотизации.

Очередное обострение не в последнюю очередь является следствием того, что власть имущие проявили удивительную ловкость. В том числе и особенно в сфере образовательной политики и университетов. Наиболее заметным выражением стремления к реформам в направлении большего «участия» – как нового руководящего понятия для желаемых социальных изменений – стало создание так называемых «Centres expérimentaux» (экспериментальных центров)[514]. Согласно замыслу министерства, эти реформаторские университеты должны были апробировать новые формы обучения и самообразования с максимально возможной свободой: групповое обучение, возможности для участия студентов, университетское самоуправление, полная учебная автономия и прием студентов даже без оконченного школьного образования.

В течение нескольких месяцев лета на бывшем военном полигоне в Венсенских лесах была построена первая образцовая школа. Ее застеленные коврами коридоры были оборудованы телефонами (связь, как же это важно!), а семинарские аудитории – телевизорами. Даже кафетерий должен был установить новые кулинарные стандарты. Занятия должны были начаться уже в начале 1969 года.

То, что касалось материальных ресурсов флагманского проекта, должно было относиться и к преподавателям в Венсене. Из нового только лучшее! Во всяком случае, Фуко не сектант и, по-видимому, на рынке идентифицируется как желательный кандидат. Он не только получил бы долгожданную должность профессора философии в Венсене, но и, как часть кооптации, отвечал бы за кадровый состав нового философского факультета здесь. Фуко не заставил себя долго упрашивать. После юга сорокадвух-летний Фуко был готов играть политическую роль в своей собственной стране.

Ведь его предыдущие работы содержали уже намеки на структуру будущего преподавания: археология знания вместо анархического иконоборчества, раскрытие эпистемы вместо междисциплинарности общих мест, выявление разрывов вместо традиционной преемственности.

Новые учения.

Вскоре начинается организованное сопротивление, особенно в лагере GP. В сопровождении статей, памфлетов и Комитета обязательных действий 6 ноября 1968 года на заседании Венсенского кооптационного центра они публично мобилизуются против Фуко. Присутствующие зачинщики, особенно Андре Глюксман, осудили автора бестселлера «Слова и вещи» как голлиста и структуралиста. Во время майских событий Фуко выделялся лишь своим отсутствием, всегда поддерживал прекрасные связи со своими министерскими коллегами, и теперь они явно поручили ему публично превратить Венсен в место внутренних академических разногласий, а не обеспечивать революционную «базу для внешних действий» [515]. Чем же был еще этот «экспериментальный центр», как не до смешного очевидной уловкой, призванной заманить наиболее радикальные молодежные силы из центра Парижа на опушку леса ложными обещаниями, чтобы там их лучше контролировать? В самом деле, университеты – для чего же существовали эти буржуазные учебные заведения, если не для того, чтобы быть административными центрами знаний о господстве капитализма? Нет, если в то время и существовало настоящее философствование, то лишь для того, чтобы сменить ницшеанский молот на коктейль Молотова городского партизана! Подлинными революционными школами жизни были не семинарские аудитории, а заводские конвейеры!

Фуко безропотно переносит провокации. В конце концов, теперь на нем лежит личная ответственность