Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

Половина листа бумаги.

Убеждения, которыми он руководствовался с тех пор в своей жизни и учении, уместились на половине листа бумаги:

1. Существует опыт. (Общая проблема опыта.)

2. Существует реально существующий, объективный мир, содержащий человеческих наблюдателей. (Космологическая гипотеза.)

3. Человеческие наблюдатели обладают особенно богатым потенциалом развивать, усиливать и предсказывать переживания в соответствии с самоосознаваемыми целями. (Теоретический плюрализм в общественной форме самоопределяющегося гедонизма.)

Вот и всё. Остальное зависело от данных нам констелляций опыта, которые поэтому лучше было исследовать как можно тщательнее, а не пытаться получить их абстрактно априори.

Любой, кому хотелось, мог назвать это самостоятельной философией. Но, в сущности, это было только то, что всегда знал каждый просвещенный человек, который всё еще был наполовину в здравом уме и, следовательно, наполовину в себе. Именно поэтому Фейерабенд не хотел называть это самостоятельной философией. Особенно в свете нынешнего состояния его профессии. Особенно среди его нынешних коллег, которые вновь слонялись по коридорам своих институтов, словно безработные знахари. Тем более, если принять во внимание развитие философии за последние триста пятьдесят лет как научно ориентированной теории познания, провозгласившей своей конечной целью на все существенные вопросы дать конкретные по содержанию ответы, на основании которых, во имя «человека» или даже «человечества», бог знает какие конкретные указания к действию могли бы быть узаконены и предписаны для всех мыслящих людей.

Если последнее означало философию, он совершенно не желал иметь с ней ничего общего! Напротив: именно она и была врагом. Именно с этим врагом нужно было бороться и разоблачать его. Это было верно, даже если подобное философствование во имя «разума», как в случае с философией Поппера, претендовало лишь на установление практических правил, которых человек, открытый опыту, должен был придерживаться, независимо от любой конкретной ситуации сомнения и решения. Даже от них пришлось отказаться! Даже они больше не годились для надежной осведомленности.

Это становилось особенно очевидным и явственным в тех ситуациях, когда они были действительно необходимы. То есть в моменты острого личного, социального, духовного или научного кризиса! В моменты остро ощущаемой ограниченности и безысходности, острой потребности в ориентирах. В моменты надвигающейся революции, которая не оставит камня на камне от существующего порядка вещей!

Именно тогда, когда эти так называемые философские вопросы становились по-настоящему серьезными, насущными и жизненно важными! Когда нужно было набраться мужества самостоятельно мыслить, действовать, надеяться – стремиться! Как сейчас, здесь, в Беркли, посреди бури протеста, мощные порывы которого за несколько лет охватили и взбудоражили весь западный мир. Бури, которая загнала самого Фейерабенда, как пробужденного духа своего настоящего, в еще более критические рамки, как в теории, так и на практике. Как он сам сказал на рубеже 1967/1968: «Теперь я потерян!» … «Теперь я проснулся!»

Post scriptum[482].

Любой, кто в подобных ситуациях предлагал другим некую абсолютную панацею, подкрепленную научным авторитетом, обманывал этих людей. Имя и практика философии всегда были вовлечены в подобную пропагандистскую игру, но никогда прежде они не были так глубоко погрязшими в собственной институциональной слепоте и самомнении, как в настоящем.

И юные дикари там, в People’s Park, с их запутанными схемами, тезисами и надеждами, конечно, тоже чувствовали, насколько пустыми в настоящее время являются мобилизованные традиционные понятия, и слишком ясно ощущали, что сами бредут по миру, подобно Франкенштейну, вечно ища тот самый, наконец освобождающий, наконец проясняющий, наконец преобразующий и спасающий «опыт». Именно поэтому здесь они были «на революции», вместо того чтобы быть революцией.

В «реальности, которую я теперь воображаю, что вижу» (выражение Фейерабенда в его письме Лакатосу), это ни в коем случае не означало конца какой-либо философской критики, комментария или вмешательства. Напротив, это оказалось как никогда актуальным. Именно поэтому Фейерабенд прямо ссылается на пример Сьюзен Сонтаг в послесловии к своему пробуждающему письму от 17 декабря 1967 года.

Следуя по стопам Сьюзен Сонтаг, он искал собственную форму для преобразующей метакритики философии как теории науки, к которой он стремился, чтобы наконец указать своей собственной культуре выход из ею же созданной ограниченности и незрелости. Именно эта миссия с тех пор будет определять его путь: Против Метода! Знание для свободных людей!

Учение Дона Пола.

Лето обещало быть жарким. Более полугода, начиная с марта 1968 года, Фейерабенд работал в Беркли над своим коллажем, который должен был стать кульминацией и началом его философского пути, литературным воплощением его желанной культурной трансформации: коллаж – самый плюралистичный, открытый и «ненаучный» текстовый формат из всех – что же еще!

Он постоянно переделывает свою работу, вставляет новые отрывки, снова вынимает другие, вскоре сам закапывает себя под грудами книг – от Гесиода до Юма, от Анаксимандра до Эйнштейна, от Галилея до Маркса, от Лютера до Ленина, от Милля до Мао, от Кьеркегора до Кон-Бендита, – он тщательно исследует и сопоставляет источники. Особое внимание уделяется отрывкам, в которых рассказывается о его собственном опыте, самом недавнем. О людях, когда-то переживших подобное потрясение. И о выводах, которые они в свое время сделали. Он постоянно открывал для себя что-то новое. Этому не было конца! Он буквально тонул в доказательствах очевидности «своего пути».

Разумеется, при этом он отдавал приоритет голосам, табуированным в его собственной области, ведь его коллегам тоже нужно было пробудиться от догматического сна! Поэтому, естественно, лучше всего было начать коллаж с Ленина. Чтобы стало ясно, на какой стадии сейчас находится. Чтобы ухватиться за Внутренний Круг в тот момент, когда, казалось бы, всё висело на волоске в вопросе о различии между научной и политической революциями и факторами, которые их определяют. Но сначала он хотел сформулировать своего рода mission statement[483]. Просто чтобы никто не подумал, что он сам хочет представить миру новую теорию или даже доктрину. Чтобы отвести подобные подозрения, термин «анархизм» выглядел наиболее подходящим. Возможно, не идеальным, но наиболее близким. К тому же он бы вполне уместно раздражал дорогого Лакатоса. Вот так и начался его коллаж. В оригинале:

Введение

Данное сочинение написано в убеждении, что, хотя анархизм, быть может, и не самая привлекательная политическая философия, он, безусловно, необходим как эпистемологии, так и философии науки.

Основания этому найти нетрудно [484].

Итак, начнем с цитаты Ленина. В конце концов, он должен был знать, как так получилось. И как потом всё снова пошло не так с этими революциями:

История вообще, история революций в частности, всегда богаче содержанием, разнообразнее, разностороннее, живее, «хитрее», чем могут вообразить себе даже самые лучшие историки и методологи