Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

этих «нескольких людей». Его учение было направлено исключительно на конкретизацию совершеннолетия. Возможно, всё же не всё было напрасным. В конце концов, впервые с момента образования Федеративной Республики Германии социал-демократ Вилли Брандт был готов занять пост канцлера. Представитель именно той партии, за которую Адорно всегда голосовал.

Под лозунгом «Осмелимся на большую демократию» Брандт в своей инаугурационной речи в октябре 1969 года провозгласил ведущей идеей своего канцлерства кантовское мужество выйти из летаргического сна и покорности. Даже студенческое движение могло почувствовать себя услышанным, пусть и не в лице тех радикальных противников системы, которые, как бывшие ученики Адорно, настаивали на революции, а не только на реформах. Они тоже не упустили возможности отдать последнюю дань уважения Адорно в день его похорон. Согласно воспоминаниям Александра Клуге, в конце траурной церемонии группа Краля открыла одну из боковых дверей часовни:

Они заглянули внутрь. Сотрудники закрыли двери. Хотели ли студенты сорвать церемонию? Провокационно «захватить» гроб, присвоив Адорно как мертвеца, как часть критической теории, которую они никогда не отрицали? СТАРИКИ КРИТИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ демонстративно столпились вокруг гроба, когда его выносили на носилках. Были ли у них шансы против похитителей? Они об этом не думали. Студенты шли параллельно; наблюдавшие за этим не знали, была ли в этом угроза или же они проявляли сочувствие и уважение к покойному. Этот вопрос также не обсуждался в процессии [607].

Сдался?[608]

На самом деле лидер Краль заранее пригрозил, что лично даст по морде любому, кто осмелится помешать похоронам. В этом смысле существовал своего рода консенсус, хотя в вопросах дальнейших политических шагов царила слишком радикальная откровенность. Чтобы в последний раз успокоить духов, которых он сам вызвал, Адорно в феврале 1969 года выступил с еще одним радиовыступлением под названием «Резиньяция», в котором с самого начала развеял предрассудок, что мышление «старших представителей того, что стало известно под названием Франкфуртская школа», представляет собой форму покорности мышления перед «блокированной реальностью» [609] современных социальных отношений. Это отнюдь не так, потому что:

Даже если двери заперты, мысль не должна обрываться. Она должна проанализировать причины и сделать соответствующие выводы. Сама мысль должна не принимать ситуацию как окончательную. Изменить ее, если это вообще возможно, можно посредством неослабевающей проницательности. Прыжок в практику не излечит от мысли о резиньяции, пока она окупается тайным знанием, что так всё равно не пойдет [610].

Вместо отчаянного прыжка в тупик поспешной практики Адорно завершает мысль идеей сущностной трансценденции мысли. Мысль, утверждает он, всегда выходит «за пределы самой себя» – именно поэтому она способна вывести по-настоящему мыслящего человека из любых ограничений к просторам. Даже из осознания собственной конечности. По крайней мере, таковы личный опыт Адорно и путеводная надежда разума, лежащая в основе его критических мер:

Такое эмфатическое понятие мышления <…> не подкрепляется ни существующими условиями, ни поставленными целями, ни какими-либо батальонами. То, что когда-то было помыслено, может быть подавлено, забыто и развеяно. Но нельзя отрицать, что что-то от него сохраняется. Ибо мышлению присущ элемент всеобщего. То, что было правильно помыслено, должно быть помыслено где-то еще, кем-то еще: эта уверенность сопровождает даже самые одинокие и бессильные мысли. Тот, кто мыслит, не злится на всю критику: мышление одухотворило мир. Поскольку мыслящий не должен причинять себе вреда, он не хочет причинять его и другим. Счастье, которое зарождается в глазах мыслящего человека, является счастьем всего человечества. Всеобщая тенденция к угнетению направлена против мысли как таковой. Она остается счастьем даже там, где предопределяет несчастье: выражая его. Только так счастье проникает во всеобщее несчастье. Тот, кто не позволяет этому увядать, не сдался [611].

Прекрасное следствие негативной диалектики заключается в том, что голос Адорно никогда не звучал так обнадеживающе, даже счастливо, как в его последних словах о резиньяции: тот, кто мыслит, не одинок. Тот, кто мыслит, не сдался. Тот, кто мыслит, воплощает собой тот разрыв, через который дух может в любой момент найти выход.

По мнению Адорно, прямое противоречие этому опыту самостоятельного мышления заключается, с одной стороны, в свойственной человеку склонности к псевдоактивности бунта, «которая преувеличивает и подпитывает себя ради собственной публичности, не признавая, в какой степени она служит суррогатному удовлетворению» [612]. С другой стороны, существовала также типичная для философии тенденция возводить целые теоретические конструкции, даже замкнутые системы, стремящиеся раз и навсегда установить и определить пути, по которым должны пройти мысли, чтобы их сочли достойными быть услышанными. В конце концов, по его опыту, самостоятельное мышление, заслуживающее этого названия, отличалось тем, что изначально не было ничем и никем подкреплено: ни фиксированными правилами, ни определенной логикой, ни научными фактами. Вместо того чтобы что-то утверждать, оно самонадеянно и критически разрушает уже установленное. Вместо того чтобы пребывать в полном согласии с собой, оно постоянно ищет выход из своих собственных, еще незрелых ограничений.

Как вновь подчеркивает Адорно в своей последней опубликованной статье начала лета 1969 года с простым названием «Критика», открыто помещая свое собственное мышление в один ряд с кантовским Просвещением:

Просветитель Кант, который хотел освободить общество от его самонавязанного несовершеннолетия и учил автономии, то есть суждению по собственному усмотрению, в противоположность гетерономии, повиновению чужим приказам, назвал свои три главных произведения «Критиками». <…> Он критиковал догматизм <…> рационалистических систем. <…> Основной труд Канта обрел влияние благодаря своим негативным выводам, и одна из его важнейших частей, посвященная преодолению границ чистого мышления, была совершенно негативной [613].

Задача? Таким образом, миссия критического мышления была определена ясно. Как и его преемник в этой области, единственный современник, прямо упомянутый в поздних статьях Адорно «Резиньяция» и «Критика», – это Юрген Хабермас. Одиннадцатого сентября 1969 года – в этот день Адорно исполнилось бы шестьдесят пять лет – Хабермас опубликовал некролог своему наставнику в газете Frankfurter Allgemeine Zeitung.

Вопреки заблуждению, возникшему в связи с термином «критическая теория», Хабермас поясняет, что Адорно никогда не ставил перед собой задачу создания теории. Более того, по правде говоря, Адорно «не доверял претензиям на создание настоящей теории» и намеренно ограничивался «моделями» [614]. Моделями в смысле примера для подражания, руководящий принцип которых можно понять только благодаря зрелому самостоятельному мышлению.

Это «сопротивление системному принуждению и иерархии мыслей», по мнению Хабермаса, отражено в «аффекте против главного труда» Адорно, а также в его предпочтении жанра эссе как исследовательской формы критики [615].

Ясно сознавая эту модель, Хабермас в некрологе публично заявляет о