Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

ней как об основе своего собственного будущего главного труда. В зависимости от точки зрения это можно рассматривать как акт необходимого формального развития идей Франкфуртской школы или как акт узурпации в момент ее очередного критического перехода.

Исходя из оставшегося, по мнению Хабермаса, в трудах Адорно открытым вопроса о том, «как оправдать критику» и, следовательно, в чем заключаются «ее правовые основания», Хабермас определяет «структуру сосуществования в свободной от принуждения коммуникации» как фактическую точку отсчета философской критики [616]. Под «свободной от принуждения» он хочет понимать коммуникацию, которая в конечном счете считает себя подчиненной исключительно ненасильственным ограничениям последовательной аргументации и, следовательно, ограничениям самого разума. Это, как поясняет Хабермас, тесно связано с его пониманием того, что «идея истины, подразумеваемая уже в первом произнесенном предложении, может быть сформирована только по образцу идеализированного соглашения, достигнутого в коммуникации, свободной от подчинения» [617].

Своим теоретическим ходом Хабермас отменяет любую форму разумной речи в актах консенсусно-ориентированных утверждений. Разрабатывая свою «Теорию коммуникативного действия», он стремится раз и навсегда сформулировать и зафиксировать те самые правила, которым подчиняется любая форма утверждения. Причем с притязанием на действие, которое распространялось бы от первого до последнего предложения, произнесенного людьми.

Адорно был похоронен менее чем через месяц, и таким образом основополагающая установка всего творчества Хабермаса была перевернута. Разве Адорно не указал прямо в своей «Minima Moralia»: «Истинны лишь те мысли, что сами себя не понимают»? [618] Разве он не протестовал всю свою жизнь против сужения философствования до одних лишь утверждений? Как будто не существовало других языковых способов указать путь к спасению от господствующей лжи. Разве Вальтер Беньямин, главный наставник Адорно, не предупреждал с начала 1920-х годов о надвигающемся ужасе разума, исходящем от чисто коммуникативного утверждения, когда в своем эссе «Задача переводчика» писал: «Но что же „говорит“ произведение? Что оно сообщает? Очень мало тому, кто его понимает»? [619]

Пространства теории.

Единственная теория, которую Адорно сам называл своей и над которой он работал до конца жизни, была посвящена «эстетической теории» и поэтому не сводилась к так называемой коммуникации и уж тем более к чистому утверждению. Вместо этого были задуманы и реализованы другие пути, указывающие выход из тесных рамок лжи на открытое пространство. Если произведения искусства с Адорно можно было воспринимать как произведения критики – а для него они были таковыми в первостепенном смысле этого слова, – то как критика террора систематизированных утверждений и установок.

Ни одна теория в мире не могла методически воспроизвести такие прорывные переживания – и тем более ограничить их нормативными рамками. В этом как раз и заключалась ее потенциально спасительная шутка. Ее вечно открытое обещание. В частности, в форме тех современных искусств, которые послужили Адорно моделью его антитеории эстетического опыта.

Стиль философской критики Адорно стремился сохранить связь с этим искусством, поскольку его вмешательства, подобно спичкам в комнате без окон, прежде всего, по его собственным словам, были направлены на «устранение затхлости», где «испорченный воздух» [620] затрудняет свободное дыхание. Обычно это происходило из-за того, что до него там работал другой теоретик, который затем, как это часто бывает у людей, приходил к выводу, что теперь всё пахнет приятно и разумно.

Чтобы осознать, насколько затхлыми являются такие теоретические пространства, не нужно было даже вдыхать свежий воздух открытого пространства (хотя это помогало). Выражаясь последними словами из прощального эссе Адорно «Критика», было бы достаточно развить чутье на то, что «ложное, будучи однажды определено, признано и уточнено, уже является показателем правильного, лучшего» [621]. Что, конечно же, не являлось аргументом и, вероятно, даже не было утверждением. Это было нечто гораздо лучшее: речь шла о языковой передаче открытого опыта.

___

После смерти мужа Гретель Адорно принимает активное участие в подготовке «Эстетической теории» к печати. Вскоре после этого она предпринимает попытку самоубийства (с помощью брома), что серьезно влияет на ее физическое и психическое состояние. Гретель Адорно, урожденная Маргарете Карплюс, умирает 16 июля 1993 года в доме престарелых во Франкфурте.

Ханс-Юрген Краль погиб в автокатастрофе на обледенелой дороге 13 февраля 1970 года. Ему было двадцать семь лет.

Юрген Хабермас покидает Франкфуртский университет и Институт социальных исследований в 1971 году, чтобы вместе с физиком Карлом Фридрихом фон Вайцзеккером возглавить «Институт по исследованию условий жизни научно-технического мира Общества Макса Планка» в Штарнберге под Мюнхеном.

С. С.

Et tu?[622] Если уход из жизни Адорно и давал повод для интерпретации, то только для той, что беспорядки, устроенные его собственными студентами, довели философа до смерти. Сердечный приступ стал свидетельством его безоговорочной идентификации с исповедуемой им доктриной, а последующее ослабление – свидетельством его уязвимости перед миром. Мастер исчерпал себя до последнего. Именно для Адорно были справедливы слова Сьюзан Сонтаг, сказанные ею ретроспективно: «В сердечном приступе нет ничего постыдного» [623]. Другие способы ухода из жизни для интеллектуала были менее понятны. Например, самоубийство. Как в случае с Симоной Вейль. Или Сьюзен Таубес.

Даже зимой 1973 года, спустя четыре года депрессии, мысли Сонтаг вращались вокруг поступка ее подруги:

23 декабря 1973

С. В., конечно же, наводит на мысль о Сьюзен [Таубес]. Та же жажда чистоты, тот же отказ от тела, та же неспособность жить. В чем разница между ними? В том, что у С. В. был гений, а у Сьюзен – нет. В том, что С. В. приняла свою десексуализацию, утвердила ее, черпала из нее силу – тогда как Сьюзен была «слабой». Она никогда бы не приняла любовь женщин; ей хотелось, чтобы ее ранили и над ней господствовали мужчины; она хотела быть красивой, блестящей, таинственной дамой. Отказ Сьюзен лишь делал ее слабее, не сообщал ей энергии. Ее самоубийство было второсортным. Самоубийство С. В. было восхождением – таким образом, наконец, она сумела заявить о себе миру, выковать свою легенду, заставить оглянуться на себя современников и потомков [624].

Каковы были последствия для становления сорокалетней женщины с явной склонностью к гламуру, которая считает себя значительно более талантливой, чем Таубес, и не намерена продолжать свой путь просветления в режиме воздержания и десексуализации? Если Сонтаг видела цель своей жизни в том, чтобы обеспечить собственную легенду в духе силы и изобилия, то оставалось сделать самое необходимое. По ее собственному мнению, всего, что она создала до сих пор, было недостаточно. За предыдущие четыре года было сделано слишком мало. Особенно в плане написания. С тех пор были подписаны (и оплачены) контракты еще на четыре работы. Одна из них, по ее словам, была