Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

8 июля 1978 Париж

Современный эротизм – размышления об эротике:

Фуко о сексуальности… [657]

___

Сьюзен Сонтаг продолжила свою деятельность в качестве критика, писателя и активиста в Нью-Йорке, оставаясь одним из самых влиятельных интеллектуалов мира. В конце 1980-х годов, будучи президентом ПЕН-клуба Америки, Сонтаг познакомилась с фотографом Энни Лейбовиц, с которой прожила до самой смерти.

В 1992 году после многочисленных неудачных попыток был опубликован роман «Любовница вулкана» («The Volcano Lover») – ее самое коммерчески успешное произведение.

Летом 1993 года, в разгар войны в Югославии, Сонтаг прилетела в осажденное Сараево, чтобы сделать там любительскую постановку пьесы Беккета «В ожидании Годо».

За свой роман «В Америке» («In America») она получила в 2000 году Национальную книжную премию.

Сьюзен Сонтаг умерла от рака крови 28 декабря 2004 года в Нью-Йорке. Вопреки советам лечащих врачей, она настаивала на том, чтобы испробовать все доступные методы лечения до последнего.

М. Ф.

Некрологи. В июне 1978 года, будучи консультантом итальянской газеты Corriere della Sera, ровно через десять лет после ее «поездки в Ханой», Мишель Фуко предлагает Сьюзен Сонтаг отправиться обратно во Вьетнам. Ее доклад должен был стать первым в серии наводящих на размышления репортажей, курируемых Фуко. Из этого ничего не вышло. Возможно, это не удалось из-за условий. Или просто потому, что Фуко вскоре после этого попал в парижскую больницу с сотрясением мозга. Будучи в явном сильном душевном потрясении, при поступлении он просит телефон, чтобы позвонить подруге-актрисе. Он утверждает, что всё еще должен подписать петицию.

«Это некий господин Фуко, который хочет сообщить вам, что он попал в аварию», – объясняет полицейский, когда мадам Симона Синьоре берет трубку. Удивленная таким способом информирования, лауреатка премии «Оскар» резко отвечает: «Вы что, не знаете, кто это? Это величайший французский философ!» [658]

Действительно, он теперь был им. Его знали по всей стране в лицо и по имени. Не в последнюю очередь потому, что его неоднократно задерживала полиция. И в тот парижский летний день он чуть не погиб. Его сбила машина, когда он хотел перейти улицу перед своим домом на Rue de Vaugirard. В состоянии опиумного опьянения. Это следовало бы добавить для ясности инцидента. И теперь, по-видимому, это было зафиксировано в медицинской карте.

Несложно представить себе возможные некрологи. Некоторые, правые, знали бы всё это с самого начала: развратитель молодежи, для которого не было ни святых законов и ни запретных поступков. С юности одержимый идеей самоубийства, он, в состоянии интоксикации, бросился под ближайший автомобиль. Подобно тому, как Ницше в приступе безумия хотел обнять лошадь кучера, Фуко теперь обнял «Рено». Что еще нужно было знать?

Другие, левые, безусловно, предложили бы другое, симптоматическое толкование событий. Согласно которому со столь же внезапной, сколь и трагической гибелью в результате несчастного случая их последнего и наиболее спорного лидера революционные ворота мая 1968 года окончательно закрылись.

Это последнее подозрение уже некоторое время назад переросло для Фуко в уверенность. Чтобы выразить ее как можно яснее, в октябре 1977 года он дал интервью немецкому журналу Literatur, призванное не оставить места для сомнений относительно кровопролитной борьбы за власть в Китае и террористических атак «Фракции Красной Армии» (RAF). Ровно через день после захвата самолета «Ландсхут» авиакомпании Lufthansa палестинским террористическим отрядом с целью освобождения соратников RAF, заключенных в Германии, Фуко отвечает на вопрос:

– …Можно ли вообразить альтернативу полицейскому государству? <…>

– Сегодня, 14 октября, <…> на земле нет ни единой точки, откуда мог бы забрезжить луч какой-то надежды. Ориентиры, направления пути перестали существовать. <…> Больше не существует ни единого революционного движения, и тем более не существует ни единой социалистической страны без кавычек, страны, на которую мы могли бы сослаться, чтобы сказать: вот как надо поступать! Вот образец! Вот правильная линия! <…> Нам же всё надо начинать сначала, задавшись вопросом о том, исходя из какой отправной точки мы можем осуществлять критику нашего общества в ситуации, когда больше нет того, на что мы до сих пор имплицитно или эксплицитно опирались, чтобы проводить эту критику; традицию социализма следует вновь и фундаментальным образом поставить под сомнение, так как всё, что эта социалистическая традиция в истории произвела, заслуживает осуждения [659].

Как если бы Фуко после десятилетий упущенного обмена мнениями хотел прямо через франко-германскую границу послать привет Адорно и его позднему эссе о надвигающейся «резиньяции», его ответ на следующий же вопрос звучит как:

– Значит, если я правильно понял. Вы – пессимист?

– Я бы сказал, что осознавать трудность ситуации – это не обязательно пессимизм. Я бы сказал, что вижу трудности как раз в той мере, в какой я оптимист… [660]

Резиньяция – в царстве рефлексии она оставалась уделом людей, которые не хотели думать самостоятельно. Или не могли. И вместо этого связывали свои надежды с теорией или системой, даже если подозревали, что ее основы давно подорваны. Mauvaise foi[661]. Bad faith[662]. Как самая безнадежная форма самонавязанного несовершеннолетия. Как поистине токсичное отношение к себе и другим.

Ярость и машина[663].

Фуко не придерживался такой позиции и не будет придерживаться ее и в будущем. Это было связано хотя бы с тем, что в предыдущие годы исследований и преподавания в Collège de France он так и не разработал теорию расшифровки «власти» и методов ее подавления. Даже если большая часть радикальных левых того времени именно так его интерпретировала и использовала в своих активистских целях. Точно так же, как он не разделял их великой опиумной мечты о «революции» против «системы», не говоря уже о желании возглавить ее. Хотя этот образ определял его со времен Венсена.

Конечно, количество петиций, подписанных Фуко, достигло к тому времени масштабов Сартра. И там, где ему казалось уместным сопротивляться, Фуко с энтузиазмом включался в борьбу и продолжал с удовольствием участвовать в спорах. Однако с начала 70-х годов он проявлял активную гражданскую позицию только в отношении очень конкретных целей и контекстов, в особенности тех, которые были тесно связаны с его исследованиями средств и методов того, что он вскоре назвал современными «дисциплинарными обществами». В частности, это касалось «Группы информации по тюрьмам» (GIP), соучредителем которой он был.

Согласно мрачным генеалогиям современности Фуко, каждый субъект современного государства, независимо от формы правления, должен был рассматриваться в первую очередь как «находящийся под наблюдением» и предназначенный для определенных целей. Режим тотального надзора в современной тюрьме служил образцом политической современности как таковой. Следовательно, индивиды, воспитанные в ней,