Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

встретится с левшой Джоном Макинроем – аскетизм против чрезмерной эскалации, два принципиально разных стиля игры. Фуко ни за что не пропустит этот финал мечты. И горько жалуется, когда его выводят из его одиночной комнаты воскресным днем на очередное мучительное обследование.

___

Днем 25 июня французское информационное агентство AFP сообщило: «Мишель Фуко умер». На следующий день это объявление опубликовали ведущие парижские ежедневные газеты. Небольшой информационный блок в газете Libération дополнил собранные там некрологи. Он призван развеять распространяющийся в Париже слух о смерти Фуко от СПИДа. В связи с этим, как говорится в тексте, «остается недоумение. Как будто Фуко должен был умереть от стыда» [685].

Конечно, нет.

На похоронах во дворе больницы Жиль Делёз читает отрывок из последнего произведения Фуко:

Но что же тогда такое философия сегодня – я хочу сказать: философская деятельность, – если не критическая работа мысли над самой собой? Если она состоит не в том, чтобы попытаться узнать (вместо того, чтобы узаконивать то, что уже известно), как и до каких пределов можно было бы мыслить иначе? [686]

П. Ф.

Stars and swipes[687]. Насколько известно, Пол К. Фейерабенд и Мишель Фуко никогда не встречались, не разговаривали друг с другом и тем более не вели философских дискуссий. Даже в Беркли, где оба были профессорами в начале 1980-х. Из этого можно сделать вывод, что они избегали друг друга. В частности, один из них, Фейерабенд, избегал другого. Возможно, это было связано с тем, что Фейерабенд тоже стал настоящей интеллектуальной звездой благодаря своей книге «Против метода» – и в 1983 году, когда в издательстве Suhrkamp Verlag в рамках Best-of-Programm вышло переиздание переработанной версии книги [688], он осознал себя на вершине славы, природа которой становилась всё более сомнительной. Из Цюриха, где он занимает вторую профессорскую должность в Швейцарском федеральном технологическом институте наряду с Беркли, Фейерабенд рассказывает о своей деятельности немецкому этнологу Гансу Петеру Дюрру в июне 1983 года:

На прошлой неделе у нас было мероприятие с пятьюдесятью воздушными шарами [689], индийской музыкой, голубями и курами, и всё это на моей лекции <…> из-за этого моя репутация шаг за шагом падает. Небольшая подборка заголовков за последние три месяца по всему миру, как ты можешь видеть: «Неприятный клоун» (Нью-Йорк); «Герой бросивших учебу и наркоманов» (Лондон); «Злонамеренный и высокомерный фашист» (Цюрих); «Беспощадный лицемер» (Берлин). <…> На прошлой неделе я наконец-то познакомился с Мерет Оппенгейм – замечательной женщиной. Три аудитории университета были битком набиты людьми, работало видеонаблюдение, и все говорили об Искусстве, Науке и Людях, и я сказал, что Искусство людей – это Даллас или Джерри Коттон и что нужно сначала изучить их, если хочешь сблизить искусство и людей. И я не просто так говорил, потому что регулярно смотрю Даллас и знаю Джерри Коттона почти наизусть [690].

Он по-прежнему не может удержаться от того, чтобы не пошутить, когда уважаемые коллеги с трибун, а следовательно, сверху вниз, с пафосными собирательными существительными единственного числа («разум», «человечество», «демократия») прописывают свои патентованные средства от «кризиса». Без него. Он даже специально не отказывается от таких приглашений. Вместо этого он предпочитает гулять по окрестностям Цюриха, ходить в оперу и кино, в цирк или на рестлинг, читать детективы и научно-популярную литературу – или посвящать целые выходные своей истинной страсти: телевидению.

В лучшем случае его изредка интересовали художники, писатели или религиозные деятели. Только, пожалуйста, ничего академического или философского. Даже от Юргена Хабермаса. Ни на выступлениях Хабермаса в Беркли в 1980 году («Хабермас сейчас здесь… <…> Я, наверное, с ним не встречусь, потому что я почти не бываю в кампусе, читаю лекции, а потом уезжаю домой») [691], ни два года спустя в Цюрихе: «Час дискуссии, а потом, слава богу, дома был фильм с Джоан Кроуфорд, можно было расслабиться. Епископ мне очень нравится. Следующий оратор – Хабермас. Я не пойду» [692].

Так было бы, конечно, лучше для всех.

Учить?

Отвращение Фейерабенда к папской позе критической интеллектуальности оставалось проблемой, поскольку теперь его самого стали называть ПКФ как большую шишку с мощными лозунгами («Anything goes!»[693]). И не только это. Вдобавок ко всем бедам («Самое глупое, что может случиться с человеком, – это стать символом») [694], теперь к нему лично обращались сбитые с толку и растерянные люди мира сего, ища духовного руководства и наставлений из его уст. На что он также любит жаловаться своему другу Дюрру:

Только что получила письмо от одной дамы из Гейдельберга. Она говорила со мной в Беркли, казалась очень подавленной, а теперь еще больше. Она чувствует себя стесненной, не только стенами зданий, но и вообще, и ищет учителя Невидимого (так она выразилась). Я тоже чувствую стеснение, которое она испытывает, только я смирился с ним – вот в чем суть этого дерьма под названием жизнь. Может быть, ты посоветуешь «учителя Невидимого» для нее, отсюда или издалека? Я не хотел отправлять ее к тебе, потому что знаю, что ты ценишь свой покой, как и я. Поэтому я спрашиваю тебя сейчас. Я понимаю, чего она хочет, но не знаю никого, кто мог бы стать учителем в этой области [695].

Если бы Фейерабенд знал урок, домашнее средство или подсказку, как освободиться от ограничений, он бы с радостью это сделал. Но это было не так. За исключением, пожалуй, того, что к своей депрессии следует относиться как к доброму другу и что никогда не следует слишком тесно отождествлять себя со своей профессиональной деятельностью. Особенно если ты профессиональный философ.

Что касается его общего настроения, дела по-прежнему шли не очень хорошо, но, оглядываясь назад, он понимал, что бывало и значительно хуже. Особенно в период сразу после публикации «Против метода». Изначально всё это планировалось как длинное письмо Лакатосу, а не как нечто, способное спровоцировать всемирную бурю негодования, злословия и преднамеренного недопонимания. Лакатос неожиданно скончался от сердечного приступа в 1974 году. И частная жизнь Фейерабенда снова оказалась разбита вдребезги: «Я был беззащитен, – вспоминает он об этом времени, – и часто жалел, что написал эту идиотскую книгу» [696]. После ее публикации в 1975 году Фейерабенд бездействовал в течение целого года.

Вместо того чтобы прийти в себя и собраться с силами, он впадает в привычный акционизм. Он подает заявку на возвращение в Европу (Кассель, Франкфурт, Цюрих) и пишет подробное предложение о годичном исследовании по разработке пятитомной исторической теории познания от «каменного века до наших дней» [697].

И поскольку реакция на «ПМ» (так теперь сокращенно называли его скандальную книгу)