Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

тех самых теоретических воздушных замков, которые так называемые коллеги возвели с явной целью предупредить, защитить или даже лично спасти весь мир от ужасных последствий этих самых псевдопроблем.

«Итак, звонок прозвенит через минуту, и я могу вам ее подарить» [717].

Просвещение, настоящее.

Запись для Грации, по которой он действительно очень скучает, переходит ко второму часу, в ходе которого Фейерабенд делает небольшой шаг назад от настоящего к расцвету так называемого европейского Просвещения и философского модернизма:

Итак, конец Просвещения: якобы мы живем во времена, когда Просвещение уходит, а всё, что не Просвещение, приходит. Так ли это? Чтобы понять эту перспективу, я хотел бы прочитать короткое эссе. Это одна из немногих вещей, о которых я действительно могу сказать: «Прочитайте это!» И, конечно же, это всё еще не приказ, а скорее дружеская подсказка, которая поможет вам разобраться. Это короткое, примерно на десять страниц, эссе Иммануила Канта «Что такое Просвещение?» <…> В этом коротком эссе он ответил на вопрос, заданный одной газетой в 1783 году. <…> Я прочту отрывок из него, чтобы понять, живем ли мы сегодня в эпоху Просвещения и является ли то, где мы находимся сегодня, его концом или началом.

Просвещение, говорит Кант, – это выход человека из состояния несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине. Несовершеннолетие есть неспособность пользоваться своим рассудком без руководства со стороны кого-либо другого. Несовершеннолетие по собственной вине – это такое, причина которого заключается не в недостатке рассудка, а в недостатке решимости и мужества пользоваться им без руководства со стороны кого-либо другого. Sapere aude! Имей мужество пользоваться своим собственным рассудком! Таков, следовательно, девиз Просвещения [718].

Фейерабенд считал, что он никогда не испытывал недостатка ни в рассудке, ни в смелости, и поэтому теперь он осмеливается разобрать этот короткий текст Канта, шаг за шагом, предложение за предложением, для себя и своей аудитории. Почти то же самое делали с текстами его коллеги с отделения французского языка в Беркли, где, если он был правильно информирован, подобные вещи назывались close reading[719].

Например, в тексте Канта мы читаем следующее предложение: «Ведь так удобно быть несовершеннолетним!» И: «Если у меня есть книга, думающая за меня, духовник, совесть которого заменяет мою» [720], мне больше не нужно об этом беспокоиться; другие возьмут на себя это утомительное дело. Конечно, Фейерабенд не знает,

…у скольких людей здесь есть духовники. В Америке у многих людей есть психиатр, который заменяет не столько их совесть, сколько душу. Вот они идут к нему, жалуются, и тогда внешне всё более или менее решается. И вот тут возникает очень интересный момент, потому что Кант продолжает: «[Если у меня есть] врач, предписывающий мне какую-либо диету и т. д., то я не нуждаюсь в том, чтобы утруждать себя». Кант предполагает, что независимый совершеннолетний человек не идет к врачу со словами: «Я становлюсь всё худее и худее или всё толще и толще. Что мне теперь делать?», а врач не отвечает: «Да, я знаю точно. Этот препарат только что появился в Базеле, и я незамедлительно его вам выпишу». По мнению Канта, это был бы несовершеннолетний человек. Совершеннолетний не избегает врача, а обдумывает всё самостоятельно, возможно, посещает многих врачей, а возможно, и спрашивает других людей или членов семьи [721].

Что он мог бы рассказать из собственного опыта… Ежедневная боль на протяжении более сорока лет, всё перепробовал, всё принимал, и по сей день ничего не помогло, за исключением редких сеансов иглоукалывания у его доктора Ву в Чайнатауне Сан-Франциско. Хотя до сих пор нет научной теории, объясняющей, почему оно помогает, по крайней мере современной. Впрочем, неважно, всё это он сейчас рассказывал совсем не за этим [722]. Фейерабенд предполагает, что использовать свой собственный рассудок означает не просто воспринять вещь, а внимательно изучить ее, прежде чем принять или отвергнуть.

Однако в контексте слишком распространенных жалоб на конец эпохи Просвещения в настоящем это означает следующее:

Итак, это правда, что сегодня Просвещения больше нет и что Просвещение исчезает, но по причине, противоположной той, на которую указывают эти плаксивые критики культуры. Люди не достигли совершеннолетия, и образование призвано поддерживать их несовершеннолетие, или, скорее, делать их несовершеннолетними [723].

В частности, значительную роль в этом воспитании несовершеннолетия сыграла современная форма академической философии. Особенно когда философы осознали свою основную задачу в том, чтобы читать лекции другим об их обязанностях с трибун, используя абстрактные ключевые слова вроде «Наука», «Разум», «Человечество» или даже «Просвещение». А также – в большинстве случаев одно слишком убедительно основывалось на другом – будучи экспертами в «аналитике истины», они устанавливают крайне абстрактные и всё более запутанные системы правил, чтобы таким образом обезопасить свои собственные доктрины. Таким образом, они выступали учителями Невидимого, Иллюзорного и методически управляемого Незамеченного, вместо того чтобы способствовать ясности, совершеннолетию и присутствию духа у своих слушателей. Истинное Просвещение прежде всего стремилось к тому, чтобы как можно точнее взглянуть на факт и по возможности прояснить его, прежде чем выносить суждение. И в смысле такого самообразования ключевые слова и абстрактные понятия были совершенно бесполезны; напротив, они, скорее, затмевали собственную перспективу.

Поэтому в ходе своей лекции он сказал: «Нужно смотреть на вещи; важен конкретный объект. Это применимо ко всему, и к науке, и ко всему остальному» [724]. В частности, это применимо к другим культурам и формам знания и, по сути, ко всем мыслимым способам найти или потерять себя в этой жизни.

Прежде всего, это относилось к людям, которые окружали вас и встречались вам на жизненном пути, например в коридорах университета на другом конце света, как это недавно произошло с ним, Фейерабендом, и с одним конкретным человеком, который стал для него спасением от несовершеннолетия – по крайней мере, отчасти. С тем самым человеком, который, как бы это сказать, вымыл его окно и которому он теперь хотел помочь вымыть свое (конечно, всё это он не стал записывать для всего мира, потому что Грация и так это знала).

Он предпочел бы подробно объяснить, что всё это означает для решения жалоб, что якобы главная проблема настоящего заключается в том, «что мы живем во времена, когда Просвещение исчезает, и нам нужна наука». А затем он мог бы просто вынести решение: «Чепуха! Мы живем во времена, когда Просвещение исчезает, но по причинам, противоположным тем, которые предполагают эти жалующиеся люди…»

И он тут же продолжил бы читать своим слушателям отрывки из трудов Канта, поскольку всё это