Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

Фуко завершает свой ответ на вопрос «Что такое Просвещение?», открыто выступая против Хабермаса и любой формы критической деятельности, стремящейся познать себя исключительно через анализ истины, следующим образом:

Критическую онтологию нас самих нужно рассматривать, конечно, не как теорию, доктрину, даже не как совокупность постоянно накапливающихся знаний: нужно рассматривать ее как установку, как этос, философскую жизнь, где критика того, что мы есть, является одновременно историческим анализом пределов, которые нам поставлены, и попыткой их возможного преодоления. <…> Не знаю, нужно ли сегодня напоминать, что критическая работа и поныне включает в себя веру в Просвещение: полагаю, что она требует постоянной работы с нашими собственными пределами, а значит – тяжелого терпеливого труда, придающего форму нетерпению свободы [677].

Просвещение как мужественное путешествие к границам собственного настоящего с целью исследования их в направлении освобождающего выхода за пределы. Руководствуясь кантовской надеждой, что за этими пределами откроется выход из того самого состояния несовершеннолетия, в котором мы находимся по собственной вине и которое, как конкретный личный опыт, изначально и привело человека на путь такого прояснения. Выход, который делает нас снова совершеннолетними. Который ведет к открытому пространству, из которого мы наконец-то можем говорить за себя. И самостоятельно принимать решения, возможно, впервые в жизни.

Гренцгенгер.

Как отмечает Фуко, этот современный «этос пограничной установки» как особое отношение к собственному присутствию и присутствию духа требует «сделать себя предметом сложной и скрупулезной разработки» [678]. Таким образом, в зависимости от формы ощущаемой ограниченности он требует «культивирования конкретных самотехник», цель которых – приблизить человека к этой границе. Как, например, техники диалога, диалектики, логики, медитации радикального сомнения – и всё это посредством языковой рефлексии.

Однако это были далеко не единственные техники, известные философской традиции, не единственная форма ее проясняющей «заботы о себе». Это были и не единственные техники саморазвития для достижения желаемого присутствия духа. Особенно если расширить исследование собственной философской традиции за узкие рамки современности и вернуться к ее греческим истокам.

Имея в виду проект исторического исследования этих техник (во что развилась его некогда задуманная история сексуальности), Фуко теперь чувствовал, что наконец расчистил путь. Поэтому в апреле 1983 года он согласился дать многочасовые интервью антропологу из Беркли Полу Рабиноу и философу Хьюберту Дрейфусу с «обзором текущей работы» над своим проектом, который он теперь называет «генеалогией этики».

– Первый том «Истории сексуальности» был опубликован в 1976 году, и новых с тех пор не появлялось. Вы по-прежнему считаете, что понимание сексуальности является ключом к пониманию того, ктo мы?

– Должен признаться, меня гораздо больше интересуют проблемы техник себя и подобного рода вещи, нежели секс… Секс скучен[679].

Более того, он заявил, что его целью после публикации серии, которая теперь ограничена всего тремя книгами, будет в первую очередь «позаботиться о себе» [680]. В идеале – здесь, в Беркли, в качестве постоянного приглашенного профессора без каких-либо дополнительных институциональных обязательств, с прекрасной библиотекой и, что немаловажно, с возможностью исследовать в районе Кастро Сан-Франциско ту самую, иную экономику тел и желаний, о которой он в начале упомянутого проекта мог только мечтать. В полной гармонии с современным «этосом пограничной установки», который будет культивироваться после него.

Проверить на деле.

В день последнего интервью, 21 апреля 1983 года, когда уже стояла необычно теплая погода, Фуко договорился встретиться за обедом с профессором английского языка из Беркли Д. А. Миллером. Когда они идут через кампус к университетской парковке, Фуко внезапно падает в обморок. Тепловой удар? Нарушение кровообращения? Сердечный приступ? Чтобы восстановить силы, он ложится на лужайку. Ничего серьезного, уверяет Фуко Миллера, скоро пройдет [681]. Так и было.

В ресторане с кондиционером возвращается привычная бодрость, и Миллер в доверительном ключе переводит разговор на тему, которая в то время вызывала беспокойство и волнение во всём -сообществе. Число смертей росло с каждой неделей; даже местная газета The Bay Area Reporter к марту 1983 года, после долгих сомнений и колебаний, решила «усилить освещение СПИДа и его фатальных последствий» [682]. У Миллера сложилось впечатление, что Фуко уже многое знает о новой болезни, которую под метафорическим именованием «-рак» обсуждали, которой боялись и которую подвергали остракизму во всём мире. Однако в ходе разговора он ясно дал понять, что не верит в нее. Он считал ее еще одной формой власти, использующей страх и заговор для захвата тех немногих с трудом отвоеванных мест, которые выходили за рамки официально предусмотренных и всё еще давали живое ощущение свободы.

Миллер не согласился и признался Фуко, что теперь он безоговорочно поддерживает практику безопасного секса.

«Ты боишься смерти?» – спрашивает его Фуко.

Миллер ответил утвердительно. На что философ рассказал ему, ему тоже, – ведь он с тех пор много раз рассказывал об этом друзьям – историю о том дне, когда его сбила машина в Париже. Он сравнил этот опыт с наркотическим. В момент удара у него было ощущение, что он уже покинул тело, что он находится вне себя. И он совсем не чувствовал страха. Скорее наоборот: облегчение и принятие.

Фуко наклоняется через стол. «И, кроме того,    . Что может быть прекраснее?»[683]

Не стоит беспокоиться, это вполне этичный вопрос. По крайней мере, для такого философа, как он.

Конечен. Вернувшись зимой в Париж, он не может избавиться от кашля. Как и от повышенной температуры. И от головной боли с вялостью. Фуко вскоре догадывается о том, что подозревают врачи. Он не задает дальнейших вопросов. Только о том, сколько осталось времени. Он продолжает читать лекции в Collège (об искусстве говорить правду, Сократе и киниках; почему и во имя кого Сократ принес в жертву Асклепию петуха?). Он отправляет в печать еще два тома своей «Истории сексуальности». Приводит в порядок свои бумаги, уничтожает черновики, составляет завещание (никаких посмертных публикаций!) и редактирует последние тексты («Что такое Просвещение?»). В разговоре со своими друзьями он безмятежно рассказывает о желании приобрести загородный дом не слишком близко, но и не слишком далеко от Парижа, а осенью вместе с Даниэлем Дефертом основательно подлечиться в Андалусии.

2 июня 1984 года, через две недели после публикации книги «Использование удовольствий», он падает в обморок на кухне своей парижской квартиры. Сначала его госпитализируют в частную клинику, а через неделю переводят в парижский Hôpital de la Salpêtrière[684]. Он продолжает принимать посетителей, слушает первые рецензии на свою книгу, общается с людьми и смотрит теннис.

Десятого июня 1984 года в финале Открытого чемпионата Франции среди мужчин правша Иван Лендл