Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

препятствует или подвергает цензуре передвижение [+ транспорт] людей, искусства, идей. (Если я и выступаю за что-то, так это – просто – за децентрализацию власти. За плюрализм.)

Вкратце, классическая либертарианская / консервативная / радикальная позиция. Я не могу быть никем больше. Мне не следует желать быть никем больше. Меня не интересует «строительство» нового общества или принадлежность к политической партии, неважно какой. Нет никакой причины, по которой мне следовало бы пытаться отнести себя к левым или правым – или думать, что мне следует так поступить. Это не мой язык [647].

Миры тела.

Хотя уверенность Сонтаг в себе и была непоколебимой, это не относилось к ее самовосприятию, в частности к ее телу и ощущению своего тела. Болезнь оставила на нем шрамы и раны. Но дело было не столько в том, что она была тяжело больна. Хотя, конечно, как современный человек из плоти и крови, она и раньше последовательно подавляла присущую ей открытость и уязвимость:

Каждый из родившихся имеет два паспорта – в царстве здоровых и царстве больных. Пусть мы и предпочитаем использовать первый, но рано или поздно каждый из нас, хоть на недолгий срок, вынужден причислить себя к гражданам этой другой страны [648].

Нет, на самом деле обида, связанная с ее заболеванием, заключалась в интерпретациях и подходах, неизбежно сопровождающих диагноз рака как верного смертного приговора, а также в возложении на нее ответственности за этот диагноз со стороны лечащих врачей при одновременном лишении ее права голоса. По опыту Сонтаг, это была ситуация, чрезвычайно достойная критики, и тем более в тот период, когда «критика» как академическая дисциплина всё больше интересовалась условиями своей собственной невозможности, вместо того чтобы демонстрировать свои возможности посредством точечных прояснений собственного настоящего.

1 марта 1978 [или 9 марта 1978 – неразборчиво в дневнике]

Меня перестала занимать литературная критика как «автокритика» – конструирование методологий, деконструирование текстов. Критика, которая посвящена себе самой.

«Болезнь как метафора» – это попытка делать литературную критику по-новому, но в домодерных целях: критиковать мир. Эта вещь также направлена «против интерпретации» – вновь. Не текстом, а темой [649].

Поэтому ее новой темой стал «рак». Не сама болезнь, а то, как о ней говорят, как лечат онкологических больных и как в настоящее время люди реагируют на диагноз «рак» – с надеждой или смирением.

По словам Сонтаг, в западном мире и особенно в Америке, особенно вслед за психоанализом, возобладала изначально архаичная тенденция к интерпретации вещей, которая «предполагает связь между смертельной болезнью и характером человека, униженного этой болезнью» [650]. Чем неяснее и сложнее были причины болезни с научной точки зрения, тем охотнее болезнь включалась в эту структуру:

Болезнь «рассекречивает» желания, о которых заболевший мог и не подозревать. Болезни – как и пациенты – подлежат расшифровке [651].

Может показаться, что взгляд на болезнь, при котором она воспринимается не как наказание за грехи, а как выражение внутренней сущности, менее моралистичен. Однако этот взгляд оказывается ровно таким же морализаторским и карательным [652].

Ярким примером этого когда-то был туберкулез (от которого умер отец Сонтаг), но теперь, когда туберкулез излечим, а его причины четко определены, это был рак:

Сегодня многие полагают, что рак – болезнь недостаточной страстности, поражающая тех, кто не раскрепощен сексуально, скован, не импульсивен, не способен давать волю гневу <…> рак считается теперь расплатой за скованность [653].

Согласно мифологии рака, болезнь – следствие долго подавляемого чувства [654].

Психоаналитическая тенденция символически трактовать болезнь также повлияла на биографические размышления об умерших от рака. Их смерть от рака обычно рассматривалась как следствие экзистенциальной неудачи, поражения и подавления. Как в случае людей действия, так и в случае людей духа:

Рак Наполеона, Улисса С. Гранта, Роберта А. Тафта и Хьюберта Хамфри воспринимался как следствие их политических поражений и отказа от честолюбивых замыслов. Что касается умерших от рака знаменитостей, чья жизнь не укладывается в «парадигму неудачников», подобно Фрейду и Витгенштейну, то их рак был классифицирован как чудовищное наказание за жизнь, проведенную в отречении от инстинктов [655].

Если бы Сьюзан Сонтаг, некогда обещавшая стать гением целого поколения, умерла в 1975 году, не попала бы она неизбежно в этот ряд тех, чьи надежды так и не оправдались? Как писательница без выдающегося произведения, как женщина, , но не признающаяся в этом публично, как неудавшийся кинорежиссер, возможно, даже как неудавшаяся ученая – и мать?

Масштаб?

Опубликованное поздней осенью 1978 года под названием «Болезнь как метафора», эссе Сонтаг представляет собой мощную деконструкцию преобладающего дискурса о раке и его повседневных последствиях в медицине, уходе за больными и не в последнюю очередь в политике. Оно также служит еще одним публичным подтверждением ее образа критического борца, чью волю к ясному пониманию ничто и никто не смог бы сломить. Никто не умирал. Особенно ее древняя самость детства.

Вместо того чтобы выйти из образа, основанного на нобелевском лауреате Томасе Манне, которого она придерживалась всю свою жизнь, и обрести новое спокойствие в качестве выжившей, она клянется отныне еще более бескомпромиссно соответствовать этому образу. Все странности, которые отягощали и искажали ее взаимодействие с окружающими на протяжении предыдущих сорока пяти лет, теперь становятся еще более заметными.

Интенсивность путешествий прежних времен также вернулась к норме. Уже в мае 1978 года, путешествуя с поэтом (впоследствии лауреатом Нобелевской премии) Иосифом Бродским, высланным из Советского Союза в США, она составляет новый пятилетний (а то и пятидесятилетний) план собственного развития:

27 мая 1978

В каждую эпоху существуют три группы писателей. Первая группа: те, которые стали известными, достигли «положения» в обществе, стали ориентирами для своих современников, пишущих на том же языке (например, Эмиль Штайгер, Эдмунд Уилсон, В. С. Притчетт). Вторая группа – международная: это авторы, которые стали ориентирами для своих современников в Европе, Америке, Японии и т. д. (например, Беньямин). Третья группа: авторы, ставшие ориентирами для будущих поколений писателей, пишущих на многих языках (например, Кафка). Я уже принадлежу к первой группе, нахожусь в шаге от принятия во вторую – хочу играть только в третьей [656].

Витгенштейн и Вейль, Беньямин и Беккет, Адорно и Арто. Эта лига – или никакая. И новая тема, призванная удовлетворить это заветное стремление, похоже, также проникает в грядущее лето ее жизни. Один из современников Сонтаг, за которым она пристально наблюдала на протяжении десятилетий, недавно проделал особенно вдохновляющую работу, чтобы