Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

это касалось и политических событий. Следуя давнему обещанию 1968 года «Changer la vie»[669], Франсуа Миттеран выиграл президентские выборы в 1980 году, став первым социалистом со времен основания Пятой республики. Но вместо того, чтобы реализовать это ви́дение в смысле также обновленного искусства управления, Миттеран, как казалось Фуко, управлял им в союзе с оставшимися коммунистами с привычной технократической самодержавностью. Не его президент. Если на Западе и говорили о революции, то только о консервативной и неолиберальной. Как это было воплощено в Великобритании Маргарет Тэтчер. Или в США Рональдом Рейганом, который под лозунгом «Let’s make America great again»[670] покорил «страну свободных» во время президентской избирательной кампании 1980 года. Это упростило ситуацию даже для Фуко, до такой степени, что казалось очевидным, по крайней мере в эмоциональном плане, где находится враг и что он скрывает.

В дополнение к этому, теперь уже очевидному упадку социалистического Восточного блока и профсоюзным протестам в Польше, вопрос о новых отправных точках для критики не утратил своей остроты. Спустя пять лет размышлений после 1977 года Фуко почувствовал, что может подойти к нему по-новому. В заключение этого процесса, в январе 1983 года, он определил тему своего весеннего цикла лекций в Collège de France под названием «Управление собой и другими». В начале лекции 5 января 1983 года он впервые представил аудитории систематизированный обзор всех своих работ, опубликованных после «Истории безумия». Однако прежде всего он намеревался открыто вписать себя в особую почтенную традицию современной философии, обратившись к одному короткому эссе, написанному на рубеже 1783/1784 годов. По словам Фуко, текст, о котором идет речь и который он теперь хотел бы обсудить более подробно, стал для него за эти годы «чем-то вроде герба, фетиша». Конечно же, это был текст Канта «Что такое Просвещение?» [671].

Дискурсы модерна.

Вплоть до нашего времени, объясняет Фуко присутствующим, творчество Канта разделило всё то, что можно понимать под критикой в философском смысле, на две четко различимые части. В первой линии традиции, которой Кант посвятил свои три великих критики, доминирует вопрос

…об условиях, при которых возможно истинное знание. Исходя из этого можно сказать, что целое направление современной философии начиная с XIX века развивается как аналитика истины. Именно эта форма философии обнаруживается сегодня в так называемой аналитической англо-саксонской философии [672].

В течение XX века это направление мысли приняло форму главным образом вопроса о логических условиях формирования правдивого высказывания или даже истинного предложения. Вскоре после этого оно также приняло форму анализа условий высказывания истины, то есть правил, определяющих такие высказывания.

В рамках современной философии, установленной Кантом, продолжает Фуко,

…существует и другой тип вопроса, другой способ критического вопрошания: мы видим его зарождение в вопросе об Aufklarung. <…> Эта другая критическая традиция задает вопрос не об условиях, при которых возможно истинное знание, но вопрос: что такое современность? Каково современное пространство нашего опыта? Каково современное пространство возможного опыта? Речь идет <…> о том, что можно было бы назвать онтологией настоящего, онтологией современности, онтологией модерности, онтологией нас самих. <…> И именно эта форма философии, от Гегеля до Франкфуртской школы, через Ницше, Макса Вебера и т. п., обосновывает форму рефлексии, к которой я по мере сил присоединяюсь [673].

Девиз и лозунг этой другой критической линии, согласно Канту – и Фуко, – был прост: «Sapere aude!»[674] Имей мужество использовать свой собственный рассудок! Как живой, действующий, надеющийся субъект, как разумное существо, ищи выход из собственного несовершеннолетия, в котором сам виноват! Сражайся за него. Для него. И если найдешь, помогай воплощать его другим.

Отталкиваясь от этого вписывающегося в кантовский девиз самопознания, Фуко теперь представляет присутствующей публике весь свой предыдущий исследовательский путь постоянными попытками ответить на вопрос, как обстояли дела с областями возможного переживания и опыта в рамках европейского модернизма в определенный момент его становления. Ведь эти области переживания представляли собой исторически заданные отправные точки Просвещения.

Этос модерна.

Подобно человеку, пребывающему в бреду или слишком долго блуждающему в лабиринте, Фуко в своей лекции от 5 января 1983 года возвращается всегда к одним и тем же ориентировочным вопросам: «Что такое мое настоящее? В чем смысл этого настоящего? И на чем основано то, что я говорю об этом настоящем?» [675] По его опыту, именно эти три вопроса – а также конкретно переживаемая ограниченность и потерянность, выражением которых они являются, – побуждают мыслящее существо искать спасения от переживаемого несовершеннолетия. И также позволяют ему набраться мужества для этого поиска – зачастую как мужества чистого биографического отчаяния.

Таким образом, Фуко представляет вслед за кантовским Просвещением критическое философствование в качестве образцового самоисследования, направленного на поиск интеллектуального выхода из конкретных ограничений собственного настоящего. В частности, тех, которые в эпоху модерна существенно связаны с господством тех же наук, чья сила во имя истины призвана поддерживать и укреплять аналитическую традицию современного философствования.

Потребность Фуко в том, чтобы в начале 1983 года открыто поставить свою критическую позицию под знамена кантовского Просвещения, представляется ему необходимой не в последнюю очередь потому, что Юрген Хабермас (который теперь вернулся во Франкфурт в качестве профессора), ныне выдающийся представитель той самой Франкфуртской школы, в критической традиции которой Фуко видит и свою собственную работу, уже объявил о своем намерении читать лекции в Collège de France в марте 1983 года. Только продолжение этой традиции, которого после смерти Адорно придерживался Хабермас, теперь явно понималось в смысле теоретической «аналитики истины».

В контексте его «Теории коммуникативного действия», опубликованной в 1981 году, а также более поздних работ по так называемой «этике дискурса» целью Хабермаса было четко сформулировать и установить раз и навсегда те правила, которыми руководствовались и должны руководствоваться все формы человеческого высказывания истины, и таким образом, любую форму разумного дискурса, а следовательно, и любую форму разумного взаимодействия друг с другом. И он проделал это с миссионерским рвением, стремясь создать теоретически укрепленный оплот, чтобы спасти «философскую современность» от потрясений французской теории, которую он подозревал в нигилизме. Не в последнюю очередь в Беркли, штат Калифорния, где Хабермас одновременно стремился к усилению своего воздействия и влияния.

Всё это, как и ожидалось, произвело на Фуко жуткое впечатление. Для него это отдавало – и формой, и стилем, и содержанием – именно той чопорной, рационалистической и в конечном счете деспотичной современной мерзостью, которую уже Адорно и Кант считали целью своих критических вмешательств [676].

Поэтому Фуко также предусмотрел свое пребывание в Беркли. В частности, осенью 1983 года он должен был прочитать философам лекцию под названием «Что такое Просвещение?» (без предварительного уведомления и