Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

не должны рассматриваться как изначально автономные и только затем подчиненные государству. Современная, так называемая самоопределяемая субъективность сама по себе была результатом обучения. А поскольку, согласно работе Фуко 1975 года «Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы», дело обстояло так, что «мы находимся не на скамьях амфитеатра и не на сцене, а в паноптической машине, мы захвачены проявлениями власти, которые доводим до себя сами, поскольку служим колесиками этой машины» [664], любое стремление к политическому сопротивлению можно было понять лишь как дальнейшее вращение ее колесиков, зачастую слишком систематически желаемое. Это также превращало любые террористические попытки подрывной деятельности в слишком уж практичную форму идиотизма.

Поскольку «самоопределение» в данных обстоятельствах имело позитивный смысл, Фуко, казалось, основывал его на праве самостоятельно решать, какую форму правления он предпочитает и где [665]. Ведь для конкретного человека, безусловно, имело существенное значение, где происходило его вращение в колесном механизме огромной современной машины надзора – на рудниках Колымы или, скажем, в качестве свободно парящего мыслителя в священных залах Collège de France.

Это казалось вполне правдоподобным. Но кто всерьез утверждал, что столь критически либеральная позиция требует целостной нормативно-теоретической базы для того, чтобы быть по-настоящему прочной, – ну, этому человеку, как ближнему, в любом случае было не помочь. Ни с этической, ни с политической точки зрения.

Потерянные иллюзии.

Помимо революционных иллюзий старых левых, Фуко, как автор середины 70-х годов, также развеял основные иллюзии «новых левых». В частности, своей книгой 1976 года «Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности». В предисловии говорится, что это первое из пятитомной серии исследований, посвященных возникновению и влиянию того, что Фуко называет «диспозитивом сексуальности»: как и с какими целями возникла морализация секса, особенно в форме «сексуальности», подлежащей научному исследованию? Как это привело к, казалось бы, естественному предположению о том, что именно сексуальность имеет первостепенное значение для познания и самопознания субъекта?

Уже в первом томе, заявленном как «сигнальная бомба», Просвещение Фуко открыто нацелено на «конец монархии секса» [666], а также на все связанные с этим мечты о проведении общественной революции через изначально сексуальную революцию. Что касается субъектообразующих отношений между властью, знанием и полом, то, по мнению Фуко, они никоим образом не ограничивались репрессиями и, следовательно, угнетением. В настоящее время они столь же эффективны, а возможно и значительно более эффективны, в режиме освобождения или даже подстрекательства.

Подобно тому, как специально для лосося были построены лестницы, чтобы проложить ему путь к нерестилищам, когнитивные выходы диспозитива сексуальности были сделаны приятными, чтобы он всё глубже и глубже терялся в его системно навязанных тупиках. Именно поэтому Фуко завершает свой трактат 1976 года «Воля к истине» залпом, сила которого ничуть не уступает заключительным словам его «Слов и вещей», опубликованных десятью годами ранее.

Часто припоминают те бесчисленные приемы, с помощью которых былое христианство будто бы заставило нас ненавидеть тело, но задумаемся немного о всех тех хитростях, которыми за несколько веков нас заставили-таки полюбить секс, которыми сделали для нас желаемым познавать его, сделали ценным всё, что о нем говорится, которыми, опять же, побудили нас развернуть все наши способности, чтобы застигать его врасплох, и привязали нас к долгу извлекать из него истину, хитростях, которыми, наконец, нам вменили в вину то, что мы так долго его не признавали. Именно они и должны были бы удостоиться сегодня удивления. И нам следует подумать о том, что однажды, быть может, внутри другой экономики тел и удовольствий будет уже не очень понятно, каким образом этим ухищрениям сексуальности и поддерживающей ее диспозитив власти удалось подчинить нас этой суровой монархии секса – до такой степени, что удалось обречь нас на бесконечную задачу выколачивать из него его тайну и вымогать у этой тени самые что ни на есть истинные признания.

Ирония этого диспозитива: он заставляет нас верить, что дело тут касается нашего «освобождения» [667].

Что последовало за этим критическим прозрением? Где и как, по словам самого Фуко, сказанным в 1977 году, необходимо было «начать всё заново», когда речь заходила о том, на чем может основываться критика современного общества и самого себя? Возможно, существовали иные формы освобождения от субъективации, скрытые современностью? Иные способы управлять собой и другими или освобождать их?

Это те вопросы, которым Фуко посвятил себя после своего возвращения из творческого отпуска в Collège de France в 1977 году. А летом 1978 года, когда он только что вернулся из трехнедельного пребывания в Японии, где он в том числе несколько дней провел в дзенском монастыре, его, находящегося под воздействием опиума, сбил лихой парижский автомобилист. Повезло. Еще один пограничный опыт. И тот, который с самого начала воодушевил его на поиски выхода из рабства самого себя.

Changer la vie?[668]

В 1980 году, когда Фуко присоединился к еще пятидесяти тысячам парижан в траурной процессии на похоронах Сартра, ни один из его громко анонсированных томов «Истории сексуальности» еще не вышел. Он бурлит, копает, ищет новые подходы и новый тон. Это не умаляет его репутации. Наоборот. С его культовой лысиной и дьявольски широкой улыбкой он служит достойным журнальной рекламы олицетворением того, что сейчас воспевается, подвергается остракизму, а порой даже интенсивно изучается во всём западном мире под названием «французская теория». Особенно в США. Особенно на литературных факультетах прогрессивно настроенных элитных учебных заведений как на Восточном, так и на Западном побережье.

Когда Фуко вернулся в Беркли в апреле 1983 года в качестве приглашенного профессора французского отделения, его появление вызвало первую полицейскую операцию после студенческих протестов. Судя по объявлению, он должен был обратиться к аудитории на английском языке с темой «Культура самого себя». Было ли что-то более важное на земле, или, по крайней мере, здесь, в Калифорнии? Разве это не был главный вопрос Сартра? Задолго до начала выступления театральный зал Калифорнийского университета на две тысячи мест был переполнен, и еще тысяча зрителей толпилась сзади.

Несмотря на всю свою звездность, которой он, по его словам, пугается, Фуко выглядит чрезвычайно непринужденным и свободным в общении со студентами Беркли. Он также считает открытость, с которой люди взаимодействовали и узнавали друг друга, новаторской даже за пределами кампуса и использует это с соответствующей жизнерадостностью. Этой весной он даже открыто обсуждает возможность оставить свою должность в парижском Collège и переехать в район залива, чтобы начать там новую жизнь в качестве постоянного приглашенного профессора и писателя.

В то время как Калифорния олицетворяла уверенность, в его родной Франции, казалось, всё его сдерживало, стесняло и ограничивало. Не в последнюю очередь