Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

К 1975 году еще ни одна из этих книг не была опубликована. Или даже отдаленно готова к публикации. Вопрос о выборе формы повествования приводил в тупик. От эссе как жанра для заработка она устала, доступ к роману был травматически перекрыт по многим причинам, по крайней мере после поступка Таубес. Оставался открытым путь экспериментов с короткими рассказами, на котором за чудеснейшей однодневной эйфорией следуют целые недели блужданий.

Даже если говорить о ее будущем как режиссера авторского кино, проекты (включая экранизацию дебютного романа Симоны де Бовуар «Она пришла, чтобы остаться») постоянно проваливаются. Несмотря на ее прекрасные связи во французской киноиндустрии, провалы двух шведских фильмов тяжким грузом ложатся на имя Сонтаг. Даже малобюджетный документальный фильм («Promised Land»[625]) о последствиях Войны Судного дня, ради которого она спонтанно отправилась в Израиль вместе со своим уже взрослым сыном Дэвидом осенью 1973 года, не изменил ситуацию.

Однако всё это не было бы последним препятствием, если бы ей удалось найти ясный подход к разъяснению неясных моментов, возникших вследствие событий 1968 года. Устойчивое стремление Сонтаг к самоопределению служит примером для целого поколения постактивистов. Никсон ушел в прошлое, а война во Вьетнаме официально закончилась в апреле 1975 года. Именно потому, что прежняя антикультура теперь сама становится частью мейнстрима, возникает вопрос о руководящих целях сопротивления. Именно потому, что были достигнуты определенные успехи, больше нельзя всерьез говорить о революции.

Май 1975

Мне не хочется возвращаться к собственной вовлеченности в «новое искусство», «новую политику». Но как мне сегодня сформулировать эти вкусы / идеи?

Чувствительность против морали?

Дело не в том, что я изменила точку зрения. Изменились объективные обстоятельства.

Моя роль: интеллектуал как оппонент. (Так что же, теперь мне оппонировать самой себе??) [626]

16 мая 1975

Может быть, в последний раз? «Правый» и «левый» – уставшие слова [627].

К духовному упадку добавляется финансовый. Это касается и ее парижской , Николь Стефан, внучки Ротшильдов, которая после непродолжительной актерской карьеры теперь работает кинопродюсером в Париже и в чьем парижском особняке Сонтаг с годами всё больше замыкается в себе.

25 мая 1975

Неужели я действительно хочу посвятить остаток жизни защите своего «творчества»? Я превратила свою жизнь в мастерскую. Я стала собственным приказчиком.

…напоминает мне о том, что тихая гавань уже недолго пробудет тихой. (Банкротство Н., неизбежность продажи жилища на рю де Ла Фезандери.) Изменить что-нибудь потом станет еще сложнее [628].

Лишь с решением временно вернуться в Нью-Йорк осенью 1975 года желание наслаждаться возвращается в ее жизнь. Открыться миру для Сонтаг означает противоречить ему, а не сопротивляться.

4 сентября 1975

УДОВОЛЬСТВИЕ – Я забыла о правах на удовольствие. Сексуальное удовольствие. Получать удовольствие от сочинительства и использовать удовольствие как единственный критерий, согласно которому я пишу.

Я – «противоборствующий» писатель, полемичный писатель. Я пишу в поддержку того, что подвергается нападкам, нападаю на то, что превозносится. Таким образом, однако, я ставлю себя в эмоционально неуютное положение. Втайне я не питаю надежды кого-либо в чем-либо убедить и потому не могу не огорчаться, когда мои вкусы (идеи) становятся вкусами (идеями) большинства: тогда я снова хочу перейти в наступление. Я не могу не находиться в противоборстве с собственными произведениями [629].

Нет!

Не прошло и четырех недель после этого заявления, как Сонтаг столкнулась с врагом совершенно иного рода. Во время планового осмотра (первого в ее жизни) в ее левой груди обнаруживается опухоль. Опухоль четвертой стадии уже дала метастазы в жизненно важные органы. Сонтаг специально уточнила, что вероятность ее выживания в течение следующих двух лет оценивалась в 10 %.

Стоическое принятие сменяется неприкрытым страхом смерти, а затем – безусловной волей к выживанию («Кто-то должен быть среди этих десяти процентов») [630]. Вопреки совету лечащего врача Сонтаг выбирает радикальное решение – полную мастэктомию левой груди.

28 октября 1975 года, ожидая в палате нью-йоркской больницы Memorial Sloan Kettering[631], когда ее перевезут в операционную, она попросила ручку и бумагу. Она всё еще была должна своему другу, фотографу Питеру Худжару, предисловие к его фотокниге «Portraits in Life and Death[632]» [633]. Слова быстро льются на бумагу («Фотография превращает весь мир в кладбище») [634]. Если и была тема, которая постоянно заставляла ее размышлять в эти годы, так это фотография. Первое эссе на эту тему появилось в конце октября 1973 года – после долгой паузы – под названием «On Photography» («О фотографии») в New York Review of Books. «Фотографии», – говорится во вступительном слове,

возможно, самые загадочные из всех предметов, создающих и уплотняющих окружение, которое мы оцениваем как современное. Фотография – это зафиксированный опыт, а камера – идеальное орудие сознания, настроенного приобретательски [635].

По мнению Сонтаг, фотографии, как особый современный способ запечатления реальности, стали основным средством диалектических искажений и затуманивания, что требовало просветительской критики. Тем более что фотографии как никакой другой вид изображений создавали видимость чистого отображения. С появлением в 1972 году технологии Polaroid изображения даже не требовалось проявлять. Как по волшебству, они делали это сами.

В своей культурной вездесущности фотографии действовали как агенты призрачного позитивизма, который выполнял свою обманчивую повседневную работу под видом предположений, просто фиксируя то, что было в данный момент. Для критика и фотографа Сонтаг это был еще один решительный шаг в рамках того великого заблуждения, которое готовилось объединить и захватить весь мир под знаменем радостно наслаждающейся незрелости:

Фотография подразумевает, что мы познаем мир, если принимаем его таким, каким его запечатлела камера. Но это – нечто противоположное пониманию, которое именно с того и начинается, что мы не принимаем мир таким, каким он выглядит. Всякое понимание предполагает способность сказать: «Нет»[636].

Адорно гордился бы ею. Подлинное самостоятельное мышление начинается как критика – с «нет». Отсюда оно обнажает скрытые или даже целенаправленно замалчиваемые противоречия любой формы знания, которая создает видимость безальтернативной непосредственности или естественности. Взять, к примеру, фотографию.

Там, где преобладала видимость чисто документального изображения, при ближайшем рассмотрении царил отбор, обусловленный интересами и, следовательно, властью. Вместо того чтобы просто фиксировать данное, фотографии обязаны своим существованием желанию присвоить и сделать доступным выбранный объект в виде «кадра». Так называемый объектив (!) выставляет мир как товар. Вместо того чтобы в конечном счете гарантировать полное присутствие