Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

в качестве своего настоящего возвращения в Париж. Единственная проблема заключалась в следующем: журналы, особенно выходящие раз в два месяца, имеют длительные сроки подготовки. «Ответ на вопрос», отправленный в Ésprit в начале года, уже не мог быть опубликован в мартовском номере. Теперь его планировалось опубликовать в следующем номере. Точнее, в первых числах мая 1968 года.

Это были те самые майские дни, которые вскоре были воспеты и мифологизированы как пробуждающий опыт для целого поколения, когда десятки тысяч французов всех слоев общества и происхождения строили баррикады в Латинском квартале в знак протеста против «системы», убирали брусчатку с улиц (под булыжниками мостовой – пляж!), не хотели или не могли успокоиться в течение нескольких дней и, казалось, больше не могли сдерживаться. Их подпитывали спонти-лозунги, написанные на стенах, словно возникшие из весьма специфической доктрины антиномий («Запрещено запрещать!»).

Когда в ночь с 10 на 11 мая, после нескольких дней открытых уличных боев, было принято коллективное решение идти маршем на близлежащую тюрьму, чтобы освободить заключенных (кто теперь мог их остановить, их были десятки тысяч, они были народом!), когда в эту «Ночь баррикад», подстрекаемую Сартром с мегафоном, система не только дрогнула, но и оказалась на грани краха, когда хор пел «Allons enfants» и «Интернационал», где-то после полуночи Даниэль Дефер, многолетний член активистского авангарда района, преодолев всё внутреннее сопротивление, покинул баррикады, чтобы позвонить своему Мишелю Фуко в Сиди-Бу-Саид и сказать ему, что это была настоящая, истинная и окончательная революция, наша революция. Поскольку у Фуко в студии, как мы помним, не было даже радиоприемника, Дефер включает радио в своей квартире в Париже и подносит его к трубке телефона, чтобы Фуко из своей берберской деревни мог в прямом эфире следить за происходящим в Париже (и тунисская разведка вместе с ним); en directe[451], хотя всё же слишком косвенно, опосредованно, но Фуко становится достаточно ясно, что всё это на самом деле произошло без него; совершенно без него, да, никто не сожалел и даже не замечал его явного отсутствия; когда восторженная толпа выкрикивала имя Сартра, он, естественно, понимал, что всё это может означать для него как парижского теоретика в будущем, для него самого и его глубоко контрреволюционного «ответа на вопрос», который он так долго шлифовал, обдумывал и вынашивал: теперь он уже не заинтересовал бы ни одну собаку, теперь он, в свою очередь, стал историей, захлестнутой потоком событий, как детский замок на пляже в тот самый момент, когда его укрепляли.

Над Карфагенским заливом сверкали звезды. Скоро Большая Медведица снова взойдет вместе с солнцем. Навстречу новой эре.

П. Ф.

Беркли – всё дозволено. Как раз во время вступления в должность в Свободном университете Берлина во вторую неделю мая 1968 года Пол Фейерабенд провозглашает свою революцию. Конкретно это означало: никаких дальнейших уступок собственной профессии. Ни в преподавании, ни в письме. Ни в выборе будущих средств, ни целей. Отныне у него будет только один путь: его собственный, радикально преобразующий.

Как же бурно может кипеть разум, когда он наконец-то обретает свободу! Только с начала года Фейерабенд написал четыре (или пять?) статей, каждая объемом в добрых сто страниц. Для одной из них он даже спешно выучил итальянский, чтобы самостоятельно сверяться с соответствующими источниками XVII века.

Однако его настоящая философская декларация независимости последовала только сейчас. И не в форме очередной академической статьи – нет, с этим он покончил раз и навсегда! – а в виде текстового коллажа в стиле дадаистов. Казалось бы, наспех собранного из философских цитат последних трех столетий! Фейерабенд уже ясно это видел. Он уже давно придумал название для нее: «Against Method» («Против метода») [452].

Даже в теоретическом плане он знал, что находится на новой территории. По крайней мере, с немецкой точки зрения. Вернувшись из своей четырехнедельной поездки в Берлин и Лондон (где он теперь также преподавал в двух университетах), 28 мая 1968 года он написал социологу и философу Гансу Альберту, преподававшему в Мангейме, из Беркли, штат Калифорния:

Теперь выясняется, что я принадлежу к левым. А вы и Поппер – к правым. Как вы знаете, в Берлине есть несколько партий, особенно в Институте политологии Зура, который был захвачен, когда я уезжал из города. Правые, восстающие против захвата, опираются на Венский кружок, и особенно на Поппера, которого они считают лидером Венского кружка. Причина в том, что существуют факты, определяющие теории, а спекуляция не вполне свободна. Утверждаемые мной пролиферация и несоизмеримость, согласно которым нет никакой твердой основы для знания, – вот жизненная философия левых, которые уже дала мне понять, как им нравятся все эти идеи. <…> У меня уже есть три помощника, один из которых – Краль – остановил Франкфуртский университет – так сказать, франкфуртский «Дучке» [453].

Ганс Альберт, студент-попперовец из Мангейма, не испытывает особого восторга. Не в восторге и лагерь в Лондонской школе экономики, который теперь тоже находится под политическим давлением. И уж точно не в восторге руководители институтов Свободного университета Берлина, когда узнают о деле Краля. В конце концов, Фейерабенда, которому было всего 42 года, наняли с намерением, чтобы «ученик Поппера» служил риторически мощным противовесом молодым местным радикалам на протяжении следующих двадцати пяти лет. Важную роль в назначении Фейерабенда сыграл Якоб Таубес, который тоже недавно приехал в Берлин из Нью-Йорка.

А теперь вот что. С самого начала новая сила объявила о своем уходе от критического рационализма. И первым официальным актом стало назначение на кафедру Адорно профессионального революционера. В результате рабочих договоренностей Фейерабенду были предоставлены целых четырнадцать должностей ассистентов и научных сотрудников. Это грозило враждебным захватом всего Берлинского института крайне левыми. Кто мог предвидеть это в момент назначения? Уж точно не Таубес. По правде говоря, и не сам Фейерабенд.

California dreaming[454].

Конечно, это кипело в нем уже давно, но все эти годы под калифорнийским солнцем не привели ни к чему, кроме экзистенциальных зигзагов между депрессиями, злоупотреблением наркотиками, расставаниями и поспешным написанием более или менее умных теоретических интервенций, которые были ему известны еще по Англии.

Лишь так называемый успех был чем-то новым. Вскоре Фейерабенд стал «штатным профессором» в Беркли, и за десятилетие его имя превратилось в ведущий философский бренд. Более пятидесяти официальных публикаций охватывали широкий спектр вопросов – от квантовой механики и теории доказательств Неймана до истории эмпиризма и современной аналитической философии языка. Однако единственное, чего Фейерабенд, ставший брендом, действительно хотел с середины 1960-х годов, – это как можно скорее покинуть Беркли. Вот всегда одни и те же повторяющиеся слова из его записных книжек: «Здесь больше оставаться нельзя. Это культурная пустыня – я задыхаюсь» [455].

Даже особые условия в Калифорнийском университете не