Рыцари Эволюции - Константин Каин

жизни видел, что бывает без милосердия, и не хочу увидеть второй раз — теми же глазами, на той же крови. — Он помолчал. — Так что не думай, будто я тебе враг. Я, может, единственный во всём клане, кто втайне хочет, чтоб моя девочка дошла до вершины. Только сказать ей этого я не вправе. Скажешь ты.

Сэт смотрел на старика и понимал, что пришёл сюда судить, а уходит, не смея этого делать, — потому что Дзёген оказался не тюремщиком, а таким же, как Гелла, как Чджа: человеком, который любит так, как умеет, в клетке, которую не он построил.

* * *

Лисса не приняла в штыки — она засмеялась, коротко, зло, и в смехе её было больше слёз, чем в любом плаче.

— Один шанс, — повторила она, когда Сэт пересказал ей разговор у воды, в сером предрассветном часу, который теперь мог оказаться одним из последних. — Дзёген верен себе. Он всю жизнь любит меня вот так — давая ровно один шанс и называя это милосердием. — Она отёрла глаза резко, сердито, будто слёзы были предательством. — Знаешь, что самое скверное? Он прав. Это правда милосердие по меркам клана. Другую наследницу за такое уже везли бы в долину под замком. А мне дают арену. Дают выйти и доказать. Это, по нашей крови, почти любовь.

— Ты дойдёшь до вершины? — спросил Сэт.

— Не знаю. — Она сказала это честно, и честность была страшнее похвальбы. — Сетка большая, Миккон. Там старшие даны, там чужие кланы, там те, кого готовили к турниру годами, как готовили меня, только без бунта в голове. Я хороша. Я, может, лучшая из молодых скоростников. Но «лучшая из молодых» не значит «дойду до вершины». На вершине ждут мастера. — Она помолчала. — А ещё там ждёшь ты. И вот это — самое злое в замысле Дзёгена, он этого, может, и не задумывал, а вышло. Сетка одна. Рано или поздно, по баллам и жребию, она сведёт меня с тобой. И тогда мне придётся выбирать: дойти до вершины, переступив через тебя, — или уступить тебе и поехать в долину к Хидэо. — Голос её сорвался. — Он подарил мне выбор и тут же отравил его тобой. Случайно или нарочно — теперь не разберёшь.

Сэт смотрел на неё в сером свете и чувствовал, как в нём подымается то, что подымалось всегда в такие минуты, — старый, детдомовский инстинкт: убрать себя, отступить, сделать так, чтоб из-за него ей не пришлось выбирать. Проиграть ей нарочно, если их сведут, уступить, уйти в тень, как он уходил всю жизнь, потому что в тени никому не делаешь больно.

И он почти сказал это — «я тебе уступлю, если нас сведут», — но вовремя вспомнил её же слова, сказанные на этом самом круге: решать, чего я стою и чем рискую, будешь не ты. Не забирай у меня выбор.

— Я не уступлю тебе, — сказал он вместо этого, тихо, и сам удивился, как трудно дались эти слова и как правильно они легли. — Если нас сведёт сетка — я буду драться с тобой всерьёз. Не из гордости. Из уважения. Ты сказала однажды: не жалей меня в бою, иначе уйду. Так вот и я тебе говорю то же. Не хочу, чтоб ты дошла до вершины потому, что я тебе поддался. Хочу, чтоб ты дошла потому, что ты лучше. А если лучше окажусь я — значит, так тому и быть, и пусть Дзёген видит, что и тогда ты выходила биться сама, а не сокровищем напоказ. — Он перевёл дух. — Я не поступлюсь собой, Лисса. Хватит. Я всю жизнь поступался. Из-за этого и был никем. Я останусь. И на арене останусь. Даже против тебя.

Лисса смотрела на него долго, и в холодных её глазах медленно гасла больная злость, сменяясь тёплой, беззащитной открытостью, что согрела его сильнее рассвета.

— Знаешь, — сказала она наконец, тихо, — а ведь это и есть то, чему я у тебя выучилась. Не скорости. Не чтению. Вот этому. Не поступаться собой. — Она усмехнулась, и усмешка вышла настоящей. — Дзёген думает, ты научил меня хотеть. Дурак мой старый наставник. Ты научил меня стоять на своём. — Она шагнула к нему и, как тогда, в F7, прижалась лбом к его лбу, осторожно, надолго, и они застыли так в сером свете над оловянной водой, наследница старой крови и наследник проклятой, и впереди у обоих была одна сетка на двоих, и один турнир, и одна арена, где каждому предстояло доказать, что выбор, сделанный вопреки крови, дороже всего, что кровь сулит.

* * *

С Дэном Сэт всё-таки поговорил — раз, коротко, и не так, как ждали все.

Он подкараулил его не в тёмном переходе, а средь бела дня, при свидетелях, на виду у половины курса, — и Дэн, увидев приближающегося огненосца, побелел и попятился, ища глазами, куда бежать, потому что после подвала боялся Сэта животным страхом.

— Не бойся, — сказал Сэт ровно, остановившись на безопасном для Дэна расстоянии. — Я тебя не трону. Я знаю, что ты донёс на Лиссу в клан. Судзу всё просчитала. Я мог бы тебя за это наказать. Мог бы пойти к комитету, к кураторам, к Чджа. Мог бы, если совсем по-вашему, подстеречь в подвале, как ты меня. — Он помолчал, и Дэн под его спокойным взглядом сжался. — Но я не буду. Знаешь, почему? Не из доброты. Из того же расчёта, что и Джеймс. — Сэт чуть усмехнулся, и от этой усмешки Дэну стало хуже, чем от угрозы. — Ты хотел через Лиссу подставить меня под мой же гнев. Хотел, чтоб я кинулся мстить и сам себя погубил. Так вот: не дождёшься. Я не кинусь. Я выйду на арену, и Лисса выйдет, и мы оба пройдём твою подлость насквозь, и твой донос обернётся ничем — наследница докажет своё право при всех, на той самой сетке, куда ты её загнал. А ты будешь смотреть с трибуны, как из твоей пакости вышел триумф. Вот моя месть, Дэн. Я заставлю тебя смотреть, как ты проиграл, помогая нам. Живи с этим.

И ушёл, не оглядываясь, оставив Дэна посреди двора белым и пустым, под взглядами курса, — и это, Сэт знал, было унизительнее любых побоев: его пощадили на глазах у всех, его сочли не стоящим даже гнева.

* * *

В одну из ночей перед турниром Сэт едва не открыл «Завещание». Каморка к ночи выстыла, от бетонной стены у койки тянуло холодом — тем самым, знакомым